Рогозов мысленно то и дело возвращался ко всему, что происходило на заимке еще до попытки поднять в воздух самолет. Пытался связать воедино события. Но узнать все ему не было дано.
…Он часто в те годы уходил в тайгу один, забирая с собой только проворных лаек, и Митя оставался на заимке вместе с зырянкой.
Однажды он вернулся из тайги с удачной охоты. Два десятка белых как снег горностаев взял, царских, на мех дунешь – искрится, переливается жемчужным блеском, в блеске том, беспокойном, ярком, черные крапинки возникают, то утонут, то вновь появятся на поверхности – редкая удача, не каждому добытчику такая выпадает. Случается, жизнь целую по тайге иной стрелок проходит, воз пороха, дроби и пуль изведет, а ни одного горностая не возьмет – непруха, как скажет чалдон, невезенье, и только. На обратном пути Рогозов еще и оленя завалил, наскочил на его лежку ненароком, лайки даже голоса не подали, не почуяли дармовое мясо, уставшие, по тайге вдосталь набегавшиеся. Олень поднялся рывком, будто стрела, вытянулся, перелетел через кусты, но жакан, забитый в нарезной ствол рогозовского ружья, оказался проворнее – замычал подбитый рогач жалобно, взывая к пощаде, грохнулся о землю и затих.
Рогозов рассмеялся, довольный выстрелом, потом взглянул на собак, поджавших под его взглядом хвосты.
– Чего ж вы зеваете? Еще раз будет такое – половину перевешаю ко всем чертям. Понятно?
Судя по виноватым мордам, по ясным желтым глазам, в которых заплескалась самая настоящая человеческая боязнь, лайки рогозовскую речь разумели.
Оленя Рогозов обдирать не стал, решил сделать это на заимке, только вспорол ему брюхо, выпростал наружу все, что там было, свалил под кусты. Кивнул собакам: ешьте! Те кинулись к оленьей требухе, урча, пощелкивая зубами, принялись рвать ее, кромсать на части, огрызались и взвизгивали.
– Полегче! – предупредил Рогозов, и собаки, испуганные его криком, сделались тише.
Срубил легким походным топориком, который всегда брал с собою в тайгу, несколько длинных сосновых лап, прикрутил к ним оленью тушу, из веревки сделал постромки для собак – хоть и не ездовые были у него лайки, охотничьи, это совсем другая порода, но случалось, если груз был тяжел и его надо было тащить волоком, подсобляли хозяину, – одну веревочную лямку, длинную, соорудил для себя. Впряг собак, впрягся сам – так гуртом и поволокли оленя на заимку.
Притащились чуть живые.
Рогозов долго сидел на лавке не раздеваясь, устало поводил плечами, щурился подслеповато, морщил нос – сидел молча, распаренный теплом, наступающей весной, ощущая в себе невольную радость оттого, что стал необходимым этому дому, зырянке, повзрослевшему крепышу-пасынку.
Остановил свой взгляд на зырянке и вдруг увидел на ее лице тайну – тайну, вот ведь как! – которую ему не суждено никогда узнать, это он понял сразу. Не в состоянии он был влезть в ее душу, в мозг, в сердце, и это открытие поразило его. Тяжелая ревность вспыхнула в нем, он едва удерживал готовый сорваться с языка вопрос. Вспомнил и шутливый тон приезжего, спрашивавшего о приемыше и зырянке.
Стиснув зубы, вздохнул глубоко, остужая разгоряченные легкие, попробовал прогнать ревность. Не получилось. Усмехнулся. Подумал: «Если уж кого наказывать сначала, то не виновника, а виновницу». Почувствовал, как свинцом наполняется тело, кулаки становятся грузными, словно гири. Но зырянку бить нельзя: хоть и молчалива она, тиха, а обидеться может. Если обидится, то из-за болот, из-за лесов приведет своих сородичей, и те от рогозовской заимки камня на камне не оставят. Все сожгут, а хозяина, чтоб другим было неповадно, на осине повесят. «Не-ет, зырянку обижать не стоит, нельзя», – в его мозгу будто некая счетная машина заработала, решала, что можно делать, а чего нельзя. Даже если он из заимки во время их нашествия уйдет, все равно худо будет. Без хозяйки заимка захиреет. Выходит, наказывать надо не ее, а его. А кого его? Кто он? Естественно кто – приемыш.
Возник тогда у Рогозова один план. Он подавил в себе приступ ревности, заглушил, как худой огонь, успокоился, сделал вид, что ничего не происходит, хотя смущенный и одновременно лукавый лик зырянки вызывал у Рогозова самую настоящую боль, он морщился, щурил глаза, будто собирался стрелять из ружья и старался поточнее примериться к цели, никак не мог эту цель поймать.
