Она прислушалась, подставив чуткое ухо к оконцу, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки, доносящиеся из тайги, вздрогнула, когда порами кожи, корнями волос изловила далекое фырканье – это перелетела с места на место чернохвостая палюшка, – похоже, мамаша потеряла тетеревенка; вот с мягким топотком промчался резвящийся лисенок, а вот… вот хрустнула ветка – кажется, под каблуком, хруст был резким и звонким, как ружейный щелчок, – вполне возможно, сюда идет человек. Зырянка еще ближе притиснулась к оконцу. Некоторые считают, что стекло глушит звуки, не пропускает их сквозь свою тонкую плоть – ничего подобного, малейший звук, приносящийся даже из далекого далека, комариный звон – все отдается в стекле, и усиленный этот звук иголкой вонзается в ухо.
Вот снова лопнул сучок под осторожной человеческой ногой. Так может ходить только охотник. Не бродяга, не промысловый человек, за неведомой надобностью забросивший себя в тайгу, не пьяница-механик с севшей на мель баржи, слоняющийся по лесу в поисках кедрового шишкотья, не разобранного людьми, клестами и белками с прошлого года, а именно охотник, привыкший осторожно ходить по тайге, прислушиваться к каждому звуку в лесу и умеющий не нарушать тишины. Но все равно, как бы осторожно ни двигался охотник, он не в состоянии разглядеть каждый сучок, каждую сухую былку – обязательно под ногу что-нибудь угодит, выдаст его, заставит насторожиться и зверя и человека.
Глаза у зырянки затуманились, горечь и напряженность исчезли с лица, стерлись – лик ее стал спокойным, она поднялась с коника, прошла в комнату. Оделась в чистое, повесила бусы на шею, потом, подумав, сняла их. Ни к чему, мешать только будут.
В сенцах, где на гвоздях висели скатанные веревки, отобрала одну, тонкую, прочную, с шелковой «искрой» – в нее для упругости, а может быть, для красоты было добавлено несколько шелковых нитей, отмотала конец, примерила, соорудила довольно крепкий, хотя и не по-мужски связанный узел с небольшой петелькой на конце, размотав всю веревку, сунула в петельку другой конец.
Постояла немного в сумраке сенцев, оглядывая все кругом, вдыхая запахи, столько лет сопровождавшие ее, знакомые до мелочей, – запахи муки, пыли, кожи, поселившихся в подполе мышей, веревочной пеньки, масла, пороха, смолы, кедровых орехов, солений и ягод, запахи дома, очага, быта, огня, жизни. Запахи жизни, а не смерти, вот ведь как.
Дрогнуло у нее лицо, дрогнуло и тут же успокоилось – решение принято. Душевная сумятица, нерешительность – не лучшее, что есть в человеке. Колебание – это признак слабой воли, неустойчивости. А слабых людей зырянка не любила.
Вдохнула воздух глубоко, жадно – в последний раз она это делала, приоткрыла дверь в избу, бросила туда взгляд, задержала его на фотографиях, висевших на стене, резким движением закрыла дверь.
Во дворе отогнала от себя лаек, выкрикнула что-то гортанное, молодое, незнакомое, ободряющее, когда Сима вдруг задрала морду вверх и с выбивающей на коже дрожь тоской завыла, пугая и себя и своих товарок, зверье окрестное, птиц. Их – да, их испугала, а вот зырянку нет. Зырянка замахнулась на Симу веревкой, та, сверкнув ореховыми зоркими глазами, отскочила в сторону, расстелилась на земле, словно хотела вжаться в нее, сильная и сухая, перестала выть, будто в глотку угодил кусок земли, но вой тут же вырвался у нее снова, зазвучал еще сильнее, еще тоскливее и надрывнее.
Усмехнувшись, зырянка вскинула голову, продолжила свой путь. Каждый шаг ее, каждое, даже самое малое перемещение земли, неба, воды, воздуха – все это отдавалось звоном в голове, тихим, печальным, непроходящим. И вот уже тоскливая музыка возникла из этих тонких, слившихся воедино звуков, она убаюкивала, притупляла чувства – впрочем, чувств в эти минуты у зырянки не было вообще, – делала тело вялым, сонным, а голову полной какой-то сладкой одури.
Медленным, спокойным движением зырянка сунула ключ в скважину замка, которым был заперт крайний амбар, сколоченный прочно, на века, отворила дверь и растаяла в темном прохладном мраке.
Наверное, через четверть часа завыли все собаки заимки. Они выли долго и страшно, а когда совсем недалеко прозвучал чей-то громкий выстрел – видно, в патрон было насыпано сверх нормы пороху, – оборвали вой, словно сразу были убиты этим выстрелом.
Ночью на заимку вернулся Рогозов, уснул, а когда после короткого сна, будто кто-то толкнул его, вышел во двор, то в открытом амбаре нашел мертвую жену.
…Вот как это было.
Что им двигало? Служебное рвение?
