Московское небо было испятнано неприятной желтизной, похожей, как показалось Володе Корнееву, на табачный дым. А может, это ему так только казалось? Он сам не курил и не любил курильщиков, к ним у него выработалось соответствующее отношение: морщился, когда входил в прокуренное помещение, в глазах его появлялось выражение, которое всегда появляется у противника табака, схлестнувшегося с любителем этого зелья… Может, это и не дым, но уж точно, что ни лета на земле не стало, ни зимы настоящей, ни весны – сплошная слякотная осень. Атмосфера ныне дырявая какая-то. Каждый самолет, пробивающий облака, делает дырку в воздушной оболочке. Сито, а не небо. Стало много больше тепла, света – энергии-то вон сколько человек вырабатывает! Электростанция на электростанции, завод на заводе, тепловой котел на тепловом котле: планета и греется потихоньку. А это означает, что на севере тают льды, на юге песок засыпает деревни и города – пустыня наступает, и человек в этом движении природы – движение-то с ног на голову – чувствует себя неуютно. То сердце у него начинает отказывать, то голова барахлит, то мается он от симптомов неких модных болезней – от аллергии, например.
И все-таки, несмотря на унылую сегодняшнюю погоду, Володя Корнеев признался себе, что любит приезжать в Москву. Москва это Москва, не то что его, хотя и областной, центр с почерневшими деревянными домами, однообразными, старыми дранковыми крышами, где дом мещанина или мелкопоместного дворянина от дома купца первой гильдии отличается лишь количеством окон, выходящих на улицу, – во двор можно было в старые времена прорубать сколько угодно окон, а на улицу – строго определенное число; с неприглядной «Зарей» – гостиницей, в которой когда-то помещался то ли публичный дом, то ли детский приют, – в общем, невидное заведение, и десятком магазинов, в которых, кроме ситца, стеклянных «драгоценностей» да мельхиоровых чайных ложечек, ничего и нет.
Корнеева кольнула зависть: хорошо тем, кто живет в Москве. «Переселиться бы сюда, – подумал он, садясь во Внуковском аэропорту в такси. Чемодан не стал класть в багажник, поставил на заднее сиденье машины, сам пристроился рядом. – А что, чем черт не шутит, может, и удастся поменять мокрое комариное болото на однокомнатную московскую квартиру со всеми удобствами. Но это произойдет только в том случае, если вмешается его величество случай или какое-нибудь высокое начальство глаз на него положит, говоря современным языком».
Номер, насколько он знал, был заказан ему в гостинице «Москва». Как всегда. Склонил голову набок, просветленным взглядом следя за мелькающими деревьями. Внуково – аэропорт, самый близкий к столице, сейчас кончится лес, пронесутся мимо веселые, крашенные зеленой, голубой и малиново-коричневой краской домишки нескольких деревенек, за ними начнется московская окраина, многоэтажные коробки, собранные из крупных плит, потом – дома помассивнее, с тяжелой лепниной под крышами, с балконами, украшенными чугунными литыми решетками, – дома послевоенной эпохи, затем они втянутся в широкий и длинный проспект, который в конце концов приведет их в самый центр, чуть ли не к самой гостинице «Москва». Малость лишь не дотянет.
Попытался отключиться, возвратиться в мыслях назад, в места, где он жил, куда ему надо снова уехать после крупного совещания, на которое он прибыл. Перед совещанием стоял шекспировский великий вопрос, который предстояло сегодня решить: быть или не быть? Быть нефти на Малыгинской площади или не быть? И не только на Малыгинской, а и вообще во всей Сибири? Продолжать поиск или нет? Ломать, как следствие этого, быт, а то и жизнь тысяч людей или не ломать?
Подумал о братьях своих. Вспомнилось чье-то пошлое мнение, что худший вид знакомых – это родственники. Они, как наследственная болезнь, – не избавиться от них, не излечиться. Володя улыбнулся про себя: «В сущности, все мы беззащитные перед нашими родственниками, что хотят, то с нами и делают».
Швейцар улыбнулся ему как старому знакомому, молодо блеснув из бороды зубами, распахнул пошире дверь, чтобы Корнееву с его громоздким чемоданом было удобнее пройти.
А гостиница-то, гостиница! Сплошь дорогой, поблескивающий шлифовкой камень, хрусталь и начищенная до блеска старая бронза, зеркала и тяжелые, много центнеров весящие люстры – все это вызывает ощущение прочности, уверенности, чувство силы, правоты жизни, внутреннее спокойствие, изгоняет всякие колебания, духовную слабость, даже физическую немощь.
Номер, в котором поселился Корнеев, был по-старомодному роскошен, просторен, мягок. Диван с дутыми пуфиками и валиками, широкая, с мягкой пружинной сеткой кровать, ковер на полу, в котором тонет шаг, матерчатый чистый абажур торшера, смягчающий резкость электрического света, тяжелые, с мягкими складками портьеры.
