– Все зависит от системы доказательств, мон шер, от убедительности, с которой ты будешь выступать, от аргументации. Спор на пустом месте не выиграешь. На пустом месте можно только камни сеять и камни собирать. Здесь обман не пройдет. Здесь дело общенародное.
– Глаголь, глаголь истину, – махнул рукой Корнеев.
Нет, не получается у него с Сомовым абсолютно ничего. Но отступать некуда. Рад бы Корнеев отступить, да увы. Если завтра-послезавтра или – крайний срок – послепослезавтра он и его сподвижники не докажут, что на Малыгинской площади следует продолжать поиски нефти, то он свалится в пропасть. Канет в глухую черную яму. Совершенно бесследно.
– Глаголю. И буду впредь… – усмехнулся Сомов, – ибо когда речь к тому же идет о миллиардах рублей, то и нападение и защита должны быть доказательными. Жесткими. Стальными. Такова диалектика, мон шер.
– Вот именно, диалектика. Поэтому я и… – Корнеев споткнулся на секунду, он чуть было не произнес слово «вербую», но вовремя остановился, – собираю единомышленников. Хочу, чтобы у меня сторонники были, не только противники.
– Стратег. Воин. Гатамелатта-кондотьер, – Сомов показал прокуренные зубы. Корнееву почудилось в этом ехидство, что-то унижающее. – Широта взгляда, хватка, умение находить резервы.
– Есть у кого учиться, есть кому подражать.
– Не кидай камни в ближнего, – назидательно произнес Сомов.
– Я не в ближнего, я в свой огород.
– Тогда что-то я в этом супе с клецками, извини за выражение, ничего не могу выловить.
– Просто я ругаю себя за бездарность в общении с людьми, которые могут стать сторонниками и которых мне, увы, не дано сделать сторонниками. Обаяния не хватает. Юмора и умения быть сладким.
В ответ на это Сомов хмыкнул. Но в хмыке его – Корнеев это отчетливо почувствовал – появилось тепло. Налил шампанского себе, налил Сомову, чокнулся, прислушался к звону хрусталя.
– Возможно, моя мысль не нова и не к месту, – заговорил Корнеев, – но единомышленники, хочу заметить, ныне не только в научных верхах нужны – нужны и важны и в низах.
– Естественно. Кадры решают все.
– Что касается кадров, то люди, которые часто меняют место работы, нравятся мне куда больше, чем те, которые годами сиднем сидят в одном и том же учреждении.
– Не говори только завтра об этом при стечении народа. Неправильно истолкуют.
– Ты понимаешь, какой замкнутый круг получается – засидевшиеся люди настолько входят в жизнь учреждения, настолько умудряются изучить окружающих, их характеры, понять, в чем слабы они, а в чем сильны, что потом, решая какой-нибудь вопрос, знают, как это безболезненнее, без особых споров сделать. А раз нет спора, значит, и движения вперед, извини, нет. В споре рождается истина.
– Не совершай открытий века.
– Не буду, – согласно кивнул Корнеев. – А коли нет спора, то налицо застой. При таких отношениях люди либо потухают, в сонь превращаются, либо начинают работать только на себя. Пользы от них никакой.
– Как, собственно, и вреда.
– Как, собственно, и вреда, – подтвердил Корнеев. – Вот такой вопрос: что больше всего ты ценишь в учрежденческих, канцелярских, чиновничьих, так сказать, отношениях?
– Деловитость, хватку.
– Я не о том. Без деловитости и хватки современного чиновника просто-напросто выгоняют с работы, чтоб зря штаны не протирал, – деловитость, хватка, хорошая работа в данной задаче сами собой разумеются. Я имею в виду человеческие качества.
– Ум, пожалуй.
– А я больше всего ценю доброту. Доброта помогает делать человеку больше, чем ум. Ныне даже на руководящие должности людей выдвигают скорее за человеческие качества, чем за деловые. Деловые качества у всех становятся примерно одинаковыми, а вот человеческие, увы, всегда будут разными.
Сомов, внимательно слушавший Корнеева и время от времени запускавший палец в колючий затылок, чтобы почесаться, вдруг расхохотался. Поковырял ногтем в зубах.
– Какой человеколюб тебе все это наговорил, а, Корнеев? – снова захохотал. – Значит, директором какого-нибудь магнитофонного или производящего мыло и стиральные порошки предприятия можно стать за человеческие качества? А на то, что хороший человек не знает, какова химическая формула мыла, не ведает, чем звукозаписывающая головка отличается от шарикоподшипника, – наплевать?
– Не перегибай палку, – почувствовав жжение на лице, будто щеки, лоб, виски ему натерли чем-то едким, проговорил Корнеев.
– Я-то не перегибаю, ты ее перегибаешь, – Сомов неожиданно вздохнул, во взгляде его появилось сочувствие. – Эх, дорогой друг, дорогой друг, – он покачал головой, – не завидую я тебе завтра, – продолжил задумчиво, медленно, погружаясь в самого себя, – завтра будет пролито много пота, крови и слез.
«Дурак, – злился на самого себя Корнеев. – Вот что вышло из глупой попытки откровенности. Негоже кормить волка рисовой кашей и протертыми диетическими котлетками, впустую это – все равно будет думать о лесном просторе и задушенных зайцах, о живом мясе и презирать диетическую пищу, от которой силы в организме прибавляется лишь столько, что ее едва хватает доползти до логова».
