– Все в порядке, я готовить ужин.
– О,
За стол сели через полчаса. Без папы – он опаздывал. Мы с Марлоу долго препирались насчет того, что лучше приготовить на ужин. Я предложила макароны с сыром, а она упорно склоняла нас к хот-догам с горчицей. Увидев макароны и разогретую брокколи в качестве гарнира, Марлоу поджала губы.
Мама, которая хорошо знала этот взгляд, тяжело вздохнула.
– Марлоу, прошу тебя. Не сегодня. У меня и так голова кругом. Пожалуйста. Давай сядем и спокойно поедим.
Марлоу подняла вилку, а затем уронила ее. Бунтарская натура взяла верх.
– Я хотела сосиски в тесте, с соусом из горчицы.
– Что ж, сегодня у нас другое на ужин, – отрезала мама.
Старая песня. Обычно Марлоу сдавалась после уговоров Мони.
Она покрутила вилку, затем тряхнула головой.
– Марлоу, ты уже не маленькая. Тебе восемь, скоро девять. Ради бога, ешь.
Мамины слова были встречены молчанием, которое было хуже открытого протеста.
Мама сжала губы. У нее на лбу выступили красные пятна.
Я внутренне съежилась, когда Марлоу снова взяла вилку, подцепила лапшу и, сунув ее в рот, начала быстро жевать. Ее челюсти двигались с нарочитым старанием, нос неестественно кривился.
– Марлоу!
Она продолжала жевать, все быстрее и быстрее, и наконец выплюнула все содержимое. Исторгнутые макароны полетели на ее тарелку и на стол.
Не припомню, чтобы мама двигалась с такой молниеносной быстротой. Она сгребла пережеванную лапшу и стала заталкивать ее Марлоу в рот.
– Верни все обратно, – мрачно сказала она, затем крикнула: – Верни все как было!
Марлоу отодвинула стул, вытерла рот и улыбнулась маме.
– Иди к себе комнату, – прорычала та.
После того как Марлоу выбежала, мама уставилась в свою тарелку. Подперев висок ладонью, она методично нанизывала макароны на вилку.
Мы доели ужин молча. Мони только поинтересовалась, не хочу ли я добавки и не желает ли кто-нибудь фруктов. Послышался грохот гаражной двери. Вошел папа, звякнули ключи. Он прочистил горло и спросил с порога:
– Где Марлоу?
Мама указала наверх.
Папа перевел взгляд на Мони.
– Она не голодна.
– Значит, она у себя в комнате?
Мама поднялась.
– Я оставила тебе ужин.
– Погоди. Нельзя же морить голодом одну из наших дочерей.
– Я бы не стала разбрасываться подобными словами. – Мама выскребла остатки из своей тарелки в мусорку.
Папа вздохнул.
– Возможно, я слишком сильно выразился. Просто давай впредь постараемся не прибегать к таким мерам.
Тарелка стукнулась о дно раковины.
– Я имела в виду другие слова, – громко произнесла мама.
Мне не понравилось выражение на папином лице, когда мама это сказала. Он как будто постарел за секунду, и в то же время в его глазах вспыхнула необузданная ярость.
– Поверить не могу! Ты опять за свое? – прошипел он.
Мама скрестила руки, ее губы изогнулись в легкой усмешке. Дерзкой. Язвительной. Провоцирующей.
– Я вынуждена смотреть на нее каждый день, забыл?
Не помню, кто именно попросил меня выйти из кухни – Мони или папа. Но в ту ночь Мони уложила нас спать у себя в комнате.
Она укрыла нас одеялом и позволила по очереди подержать фонарик. Ее лицо выступало из мрака. Тени на стенах не пугали, а скорее успокаивали. Мы находились в своем собственном мире. В пещере, куда не могли проникнуть даже тревожные звуки снизу. По крайней мере, так мы надеялись…
– Я рассказывать вам старинную корейскую притчу.
Мони крепче прижала нас к себе. Внизу послышались сердитые голоса. Грохот. Тишина. Затем еще один крик. Возвысив голос, Мони заговорила по-корейски:
– Она называется «Неблагодарный тигр». Я расскажу ее так, как услышала от своего отца. А он – от своего. Немного иначе, чем рассказывают другие. Более поучительную версию.
Снизу донесся яростный женский вопль. Мони придвинулась ближе. Теперь ее лицо находилось всего в нескольких дюймах от наших, и, когда она говорила, нас обдавало ее горячее дыхание.
