– Бедный мальчик. Кто бы мог подумать.
Я замерла у подножия лестницы.
– Наверное, поэтому они сюда и переехали. Чтобы начать с чистого листа, – сказал папа. Я услышала, как он ставит бокал на кухонную стойку.
– Она постоянно пропадает на работе.
– Разумеется. Ей ведь нужно содержать внука. На одну пенсию не проживешь…
– Давай не будем примешивать сюда политику.
Мама сделала паузу и отхлебнула из своего бокала.
– Политика тут ни при чем. В любом случае, его отец самоустранился. Да и какой из него отец, если уж на то пошло.
– Ну, с этим не поспоришь. Вот так бросить сына? После того, как мать умерла от рака…
– Судя по тому, что говорит отец Оливера, он часто выпивал.
Я тут же с тревогой подумала о Сойере: как теперь себя вести рядом с ним? Догадается ли он, что мне все известно? И в то же время я с удовольствием прислушивалась к непринужденной беседе родителей. Между ними царило полное согласие, и у меня словно гора упала с плеч. Я уже научилась ценить эти редкие мгновения.
У меня тоже было свое «особенно после».
Особенно после того, что произошло через несколько дней.
Сойер сел, в задумчивости глядя на тропинку, ведущую в лес. Хлорированная вода бассейна высветлила его волосы. На шее виднелась полоска загара. Интересно, испытывал ли он ненависть к отцу? И как при всем этом он оставался тем Сойером, которого я знала? Как продолжал жить после того, что произошло в Вайоминге? Неужели ему не хотелось выплеснуть на кого-то свою боль или гнев, хотя бы самую капельку?
Почему он ни словом об этом не обмолвился?
Я смежила веки, впитывая прикосновения последних солнечных лучей. Когда я вновь открыла глаза, Сойер и Марлоу уже встали.
– Пора домой, – сказал он, беря Марлоу за руку. Хотя ей уже было восемь, Сойер по-прежнему относился к ней как к младшей сестре и никогда не ослаблял бдительности.
– Сойер, а на завтрак ты придешь? – спросила Марлоу, глядя на него снизу вверх.
– Возможно. Бабушка Ада любит подольше поспать.
Мы двинулись к проселочной дороге, ведущей обратно в город. Я шла за ними, наблюдая за нашими тенями на высокой траве. Вдруг резкая, оглушительная боль пронзила мне палец. Опустив глаза, я увидела осу – та прожужжала мимо моего левого уха и скрылась. Я даже не вскрикнула. Только застыла на месте и подняла указательный палец. Участок под самым ногтем пульсировал.
– Что случилось? – оглянулся Сойер.
– Кажется, меня ужалили.
– Ужалили?
– Оса.
Марлоу прижала ко рту ладонь.
– Ох, Айла!
Выпустив ее руку, Сойер в несколько прыжков подскочил ко мне и взял меня за палец. А затем недолго думая засунул его себе в рот.
– Что ты делаешь? – Я отдернула руку.
– Высасываю яд. Забыла? – Он ухмыльнулся и сплюнул на землю. – Теперь лучше?
– Нет. Все еще болит. Очень.
Я потрясла рукой, потом сжала пальцы в кулак.
– А ты молодец. Помню, как в Вайоминге одного мальчика ужалили, так он целый час ревел.
– Я тоже вот-вот зареву.
– Нет. Ты крутая.
Когда мы вышли на нашу улицу, уже почти стемнело. На подъездной дорожке возле дома Ады был припаркован красный пикап. Завидев нас, Ада вышла на крыльцо; дверная сетка со стуком захлопнулась у нее за спиной.
Сойер резко остановился.
– Я знаю, чей это пикап, – пробормотал он.
– И чей же? – спросила я, хотя уже знала ответ.
Дверца с водительской стороны распахнулась, и вслед за длинной худощавой ногой из машины появился бородатый мужчина с растрепанными волосами.
– Привет, сынок, – сказал он, сунув одну руку в карман. В другой у него тлела сигарета. Он затянулся и отбросил окурок.
– Лучше подними его, Джереми, – прогремел с крыльца голос Ады. Даже в темноте ее взгляд метал молнии.
Мужчина посмотрел на свои ботинки, затем на нас троих.
– Конечно, Ада.
Однако даже не сделал попытки поднять окурок.
– Привет, сынок, – повторил он, как будто первый раз был не в счет.
Сойер попятился.
– Зачем ты приехал, Джереми? – Ада сделала несколько шагов по подъездной дорожке.
– Стой где стоишь, – приказал Джереми и повернулся к Сойеру: – Скучал по мне, приятель? Подойди и обними своего старика.
Заслоняя Марлоу спиной, Сойер обернулся ко мне:
– Вам лучше уйти.
Я кивнула и взяла Марлоу за руку. На полпути к дому я обернулась: ни Сойер, ни его отец не двинулись с места. Они так и стояли, уставившись друг на друга.
На следующее утро красный пикап исчез. Я не спросила Сойера о том, что произошло. Или о том, кто этот человек. Какой смысл притворяться? Мне было точно известно, кто он и почему Ада так разозлилась.
А Сойер? Что чувствовал он?
Несколько дней спустя мама пришла домой, выжатая как лимон и бесцветным тоном спросила, что мы хотим на ужин.
Мони подняла глаза от стопки выстиранного белья, которое складывала на кухонном столе.
– Трудный день?
– Не то слово. На работе завал. Начинаем новый проект. Придется завтра выйти из дома пораньше. – Мама потерла виски. – О чем я говорила?
