Особенно тяжелой ситуация в годы войны в тылу была в сельской местности, где проживало большинство населения страны. С одной стороны, чтобы победить в войне, государство вынуждено было мобилизовать из сел не только почти все трудоспособное мужское население в возрасте от 18 (и даже в начале и середине войны фактически с 17) до 50 лет, в том числе и на работу на оборонные предприятия, но и большую часть парка тракторов, автомашин, а также лошадей. С другой стороны, оно требовало не снижать объемы сдачи продукции сельского хозяйства. Учитывая, что производить обескровленное село стало меньше, то и забирать в «закрома» Родины стали больше от произведенного, а работать при этом селянам пришлось гораздо больше. Вот и «вкалывали» от зари и до зари женщины, подростки и старики, чтобы накормить фронт и «оборонку» и себе хоть немного что-то оставить на пропитание. Оставаясь без мобилизованных мужей и старших сыновей, многие женщины, большинство из которых были в то время многодетными, нередко не могли элементарно прокормить своих многочисленных иждивенцев, а также в достаточной мере позаботиться об их здоровье.
А вот как пишет в своей работе о социально-экономической ситуации на селе в годы войны тот же М. Кустов: «В самом худшем положении оказались колхозники – карточек им не полагалось, пособия семьям военнослужащих выплачивались только в половинном размере, а вместо зарплаты им начислялись зачастую чисто символические трудодни – “палочки”» [268].
Можно достаточно уверенно утверждать, что повышение в годы войны смертности населения страны по общему количеству жертв превысило аналогичное бедствие в 1921—1922 годах, которое вошло в историю под названием «голод в Поволжье», и, как представляется, намного превзошло подобное демографическое бедствие 1933 года. Хотя такого уровня смертности, какой был весной 1922 года в Среднем и Нижнем Поволжье, а также в ряде других прилегающих к ним районах страны, в тыловых регионах СССР и даже в его оккупированных районах в годы Великой Отечественной войны, по-видимому, все же не было. Вместе с тем смертность в блокадном Ленинграде была по своей интенсивности, вероятно, вполне сопоставимой. Помимо отличий в масштабах и интенсивности этих бедствий, повышенная смертность населения в годы войны не сопровождалась заметными эпидемиями различных видов тифа, холеры, оспы, других инфекционных болезней, роста заболеваний малярией, которые усугубляли голод в 1922 и 1933 годах.
Вряд ли, таким образом, то демографическое бедствие, которое охватило в годы войны невоюющее население СССР, в том числе тыловых регионов, можно назвать голодом в привычном понимании этого слова. Скорее по своей интенсивности это было нечто средним между голодом, подобным голоду в Поволжье 1921—1922 годов, и массовым резким ухудшением качества питания населения в России и многих странах СНГ в 1990—2000-е годы, приведшего к значительному повышению в них смертности. Тем не менее даже во время голода 1933 года смерть от истощения (с вариантами этой причины) в селах Нижнего и Среднего Поволжья, которое было одним из эпицентров этого бедствия, составила примерно 5 % всех случаев смерти, несмотря на более чем 3-кратный общий рост смертности в этот период в указанном регионе [269].
Резкое повышение в годы войны смертности населения в нашей стране явилось закономерным результатом объективно сложивших в то время обстоятельств. Могли ли быть другими показатели его смертности, если наш враг был жесток и коварен, а Великая Отечественная война – длительной и тотальной, притом что уровень жизни нашего населения был гораздо более низким, чем населения Германии и большинства других европейских стран, а его демографическая структура – намного более неблагоприятной (высокая доля иждивенцев)?!
Характерно, что, по данным почти всех исследователей, в структуре наших потерь преобладали потери мирного населения, а доля умерших советских военнопленных гораздо превышала и в абсолютном, и в относительном выражении соответствующую долю умерших немецких военнопленных. Так, по данным авторов все того же многократно использованного в этой работе исследования «Россия и СССР в войнах ХХ века», наших военнопленных погибло и умерло в плену около 2 млн человек, а военнопленных Германии и ее союзников – 579,9 тыс. человек. При этом соотношение погибших в бою и умерших от ран составляет: 6,3 млн чел. с нашей стороны и 4,3 млн чел. со стороны войск немецко-фашистского блока [270] Но особенно показательно то, что, по данным этого исследования, число наших военнопленных составляло чуть более 4 млн человек (без учета захваченных врагом мобилизованных, но не прибывших в войска, и других категорий лиц, которые немцами безосновательно включались в число военнопленных), в то время как немецких и союзных им военнослужащих на советско-германском фронте было пленено почти 4,4 млн человек (и это еще без учета сдавшихся в плен после капитуляции). Таким образом, почти половина наших военнопленных погибла в плену, а среди немцев и их союзников таковых было около 13 %.
