Политические убеждения отца так и остались для меня тайной. Он был очень осторожным человеком, так как многих друзей потерял в тридцатые годы. Он боялся за свою семью, поэтому никогда открыто не высказывался, даже в своих дневниках. Если чтото казалось ему опасным, он говорил: «Это чревато» или «Это хорошо, но подсудно», – и дальше эту тему не развивал. Но он никогда не шел на компромисс с властью, с режимом. Например, он никогда не стремился к вступлению в КПСС, хотя ему и предлагали. Тогда было в ходу такое словосочетание, которое пускали в ход на выборах – «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». Вот он и говорил: «Я осуществляю блок!» Изза того, что он был «блок», а не «член», у него и возникали многие проблемы. Ему приходилось гораздо сложнее добиваться того, чего он хотел в режиссерской работе. В тот период главный режиссер обязательно должен был быть членом КПСС.
В филармонии отцу было легче, хотя его раздражала та словесная идеологическая шелуха, которую он должен был говорить. Тогда требовался «прошнурованный экземпляр», то есть напечатанный текст лекции, утвержденный компетентными инстанциями и прошнурованный – чтобы ни листочка ни убрать, ни добавить. У нас их много сохранилось – этих официальных версий его лекций. И зачастую в зале сидела стенографистка, которая записывала за ним все, что он говорил (именно в это время появился афоризм «искусствовед в штатском»).Ему очень трудно было держаться в рамках дозволенного, это стесняло его творческие возможности, и он нарушал эти рамки. Иногда его вызывали в обком для неприятных бесед. Он ходил, объяснялся, понимая, что доказывать чтолибо бесполезно, следовал заповеди своего любимого Хайяма:
Еще одной особенностью отца, которая выдавала его отношение к происходящему, было то, что он не выносил постоянно включенного радио, с бесконечными «последними известиями» и рассказами о трудовых победах. При самых близких друзьях он позволял себе произносить такие афоризмы – грустные, но остроумные: «Через клизму к социализму», или: «Я верю, что коммунизм будет, но не верю, что это будет хорошо». Жаль, что ему не довелось жить при крахе коммунистической идеи – он бы это оценил.
Старость отец встретил мудро и покорно, следуя закону жизни, сформулированному более тысячи лет назад Хайямом:
В.И. Эрзютова (жена)
Мы встретились с Марком Марковичем осенью 1936 года. Это было в Горьком – на стадионе, где я участвовала в соревнованиях по теннису. Тогда я уже занимала первое место в СССР в парном разряде.
Один мой знакомый – Александр Заровский – както попросил меня потренировать режиссера оперного театра. И вот передо мной оказался Марк Маркович Валентинов.
На меня сразу же произвела впечатление его манера обращения, его необычайная воспитанность. Как теннисист он играл неплохо, игра у него была, как мы говорим, «поставлена». Я спросила, кто же ставил ему игру. Оказалось, что один известный теннисист, мастер спорта из Риги, сосланный в Саратов. Мне все стало ясно, и я почувствовала расположение к этому человеку.
После тренировки мы сели отдохнуть на ступеньках стадиона и разговорились. Потом пошли прогуляться. Гуляли довольно долго и, наконец, вышли на Откос. Здесь Марк Маркович неожиданно предложил мне сходить в художественный музей. Я согласилась. Мы вошли, стали смотреть картины, и тут мой спутник, о котором я знала только, что он режиссер оперы и «теннисист с поставленной игрой», поразил меня своей невероятной эрудицией – так много он знал об искусстве и о художниках, и столь многое мог рассказать об этом.
В следующий раз мы пошли в театр. Там Марк Маркович познакомил меня с Михаилом Петровичем Званцевым и его семьей. Это были замечательные люди. Михаил Петрович вскоре стал фактически нашим сватом, то есть содействовал нашему браку. Ухаживал мой будущий муж прекрасно, галантно. Мы часто бывали в театрах, он дарил мне цветы и конфеты, водил в рестораны.
Впоследствии Марк рассказывал мне, что Михаил Петрович ему прямо сказал: «Маркуша, Вы компрометируете молодую девушку таким настойчивым ухаживанием, не делая ей при этом предложения».
