Но однажды Лариса, как будто забывшись, подсела на эту, всегда пустовавшую, половинку стула. Легко так подсела, как пушинка. Ее локоть коснулся моего, а рука, двигаясь по тетрадке – она объясняла мне что-то – придвинулась к моим пальцам. Какая у нее была нежная кожа… Я замер. Я боялся пошевелиться. И все-таки – уж не знаю, как это случилось – повернул чуть-чуть голову. Лица наши оказались совсем рядом. Вблизи глаза у нее были такие голубые, такие большие. Они тоже глядели на меня, не моргая. И вдруг Лариса сказала:
– Какие у тебя длинные ресницы!
Я до того смутился и растерялся, что неожиданно выпалил:
– А это хорошо?
Глупее ничего нельзя было придумать! Лариса вспыхнула и соскользнула со стула.
– Ой, в школу пора!
Молча побежали мы в школу, молча разошлись по своим партам. А у меня в голове, в висках, так и стучало, так и перекатывалось: «Ах я дурак, дурак, дурак! Зачем я так сказал?» Но минутами, позабыв обо всем, снова видел перед собой глаза Лариски, слышал ее голос: «какие… ресницы». И так мне становилось хорошо!
Две недели пролетели очень быстро. А мы, двое влюбленных, так и не сумели объясниться. Такая уж странная подобралась парочка. Я часто робею в решительные минуты, Лариса вообще просто удивительно тихая и застенчивая. Голос ее редко услышишь на переменах. Девчонки трещат, как заведенные, хихикают, перекрикиваются. А Лариса молчит. На уроках никогда не выкрикнет с места, когда учитель вопросы задает, даже руки не поднимет. А ведь учится очень хорошо. Просто характер такой тихий. Но мне это в ней нравится. Она и в этом – особенная.
Мне кажется, я впервые ясно понял, что влюблен в четвертом классе. Даже сейчас стоит у меня перед глазами такая картинка: мы с Алешкой Бондаревым поднимаемся по лестнице и тащим из школьной библиотеки большие, скатанные в рулоны карты. За ними послала нас учительница географии. Тащим, пыхтим – и я, вдруг решившись, спрашиваю у Лешки:
– Послушай… Как тебе Сарбаш?
Лешка останавливается, глаза у него блестят, морда – хитрая.
– Девчонка – класс! А тебе как?
Я молчу. Лешка хохочет.
– Ладно, не ссы! – (что делать, – даже говоря о любви мы изъяснялись именно так) – Не нужна мне твоя Сарбаш! Лариска – класс, но по мне лучше Люська.
Я счастлив. Лешка – настоящий друг.
И как раз после этого урока географии на большой перемене затеяли мы игру в «ручеек». К тому времени она стала у нас одной из самых любимых. «Ручеек» – это игра для влюбленных, а как раз в четвертом классе все мы и начали влюбляться.
Разбившись на пары, мы выстраиваемся друг за другом. Пары берутся за руки, поднимают их вверх и расступаются – чтобы в середине был проход. В него вступает, пригнувшись, водящий. Он идет – и по пути хватает кого-нибудь за руку. Выбравшись из прохода, новая пара становится последней, а кто остался без пары – тот теперь водящий. Он идет следом – и хватает свою добычу… Это и есть «ручеек».
В тот день, когда мы впервые сыграли в «ручеек», раскрылось, вероятно, много тайн. Потом их стало гораздо меньше. Почти каждый из мальчишек четвертого «б» сделал свой выбор. Все прекрасно понимали, в какие пары выстроится к концу игры «ручеек». Вернее, должен выстроиться. Но – а если? А вдруг?
Шумела и грохотала большая перемена. Многоголосый говор, хохот, топот ног. И среди всего этого хаоса у стены коридора четвертый «б» – нас было пар восемь – молчаливо играл в свою спокойную, похожую на старинный бальный танец, игру.
Впрочем, спокойной она только казалась. Если бы кто слышал, как бились наши сердца! В этом свидании под сводом сомкнутых рук было что-то такое… В общем, то самое, о чем поют песни, слагают стихи – и все равно ничего объяснить не могут и никогда не смогут.
Замирали сердца и от страха. «Кого он выберет? А вдруг не меня?», «Пойдет ли она со мной? А вдруг с другим?»
Так думал и я, ныряя под сомкнутые руки и пробираясь к Ларисе. Я притрагивался к ее руке, наши пальцы вздрагивали. Мы выбирались из коридора, становились позади, не разнимая рук, поднимали их вверх. Блаженные минуты.
В старших классах мы уже не играли в «ручеек» и только поглядывали друг на друга.
Но в мечтах своих я вовсе не был таким робким. Придумывать, вспоминая прошедший день, о чем мы будто бы разговаривали с Ларисой, было совсем не трудно. Еще легче было воображать, что мы с ней вместе путешествуем – ведь я был книгочей и книги всегда наполняли мою голову мечтами о дальних странствиях, о приключениях. Я мог целыми вечерами рисовать карты острова Благодарения, на котором очутился Робинзон Крузо, я знал на этом острове каждый уголок. Только вместо Робинзона жили в его хижине мы с Ларисой. А иногда это был совсем другой остров, куда мы попадали после крушения нашего корабля. Лариска становилась моей женой. Мы крутили с ней любовь где только могли. В хижине, на берегу, под шум прибоя, в скалистом гроте.
