– Мистер Серван, леди, досточтимые кулинары и уважаемые гости! Я ощущаю себя в несколько глупом положении. Вследствие различных причин вам, во всяком случае некоторым из вас, могло показаться забавным мое намерение говорить о вкладе, который внесла Америка в la haute cuisine[49]. Я думал, мне придется призвать на помощь все свое красноречие, чтобы доказать вам, что этот вклад реален и достоин обсуждения. Но когда я принимал приглашение – весьма польстившее мне – выступить с этой речью, я и представить себе не мог, насколько ненужными окажутся все эти ухищрения в тот момент, когда мне доведется обратиться к вам с речью. Говорить о еде очень приятно, но бесконечно приятнее есть ее, что мы и проделали. Один человек как-то уверял меня, что самое тонкое из наслаждений – закрыть глаза и представлять себе прекрасных женщин. Я обратил его внимание на то, что еще лучше открыть глаза и смотреть на них. «Нет», – возразил он мне, потому что воображаемые женщины всегда оказывались куда красивее тех, что попадались ему на глаза. Я могу сколько угодно долго расхваливать вам блюда американской кухни, но это не пересилит впечатления от устриц, черепахового супа и индейки, которые недавно были там, – он широким жестом обвел стол, – а теперь здесь. – И он деликатно указал их нынешнее местонахождение.
Все зааплодировали. «Bien dit!»[50] – закричал Мондор. Серван сиял.
Это было вступление. Вульф перешел собственно к речи. Первые десять минут я ощущал беспокойство. Ничто на свете не доставит мне такого удовольствия, как вид Ниро Вульфа, севшего в лужу, но только не в присутствии посторонних. Когда настанет этот счастливый миг (до сих пор мне не везло), это должно быть представление, даваемое персонально для Арчи Гудвина, и ни для кого больше. Вот я и опасался, как бы из-за тягот путешествия и бессонницы он не позабыл речь. Но уже через десять минут стало ясно, что волноваться не о чем. Я глотнул коньяку и расслабился.
Когда он добрался до середины, появилась новая причина для беспокойства. Я взглянул на часы: было уже поздно. До Чарлстона всего шестьдесят миль. Толмен говорил, что дорога хорошая и их можно покрыть за полтора часа. Но, зная, какая сложная нам еще предстоит программа, я стал всерьез опасаться, что домой мы сегодня не уедем. Кроме того, если что-то случилось с Солом, весь наш план летит к черту. Так что я снова испытал большое облегчение, когда лакей из холла тихо вошел в столовую и подал мне условный знак. Я выбрался из-за стола, стараясь двигаться как можно тише, и на цыпочках вышел.
В маленькой гостиной я обнаружил невысокого носатого субъекта, чью физиономию не мешало бы поскоблить бритвой. Его неизменная поношенная коричневая шляпа лежала у него на коленях. Он встал и протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.
– Хелло, дорогуша. Вот уж не думал, что ты когда-нибудь покажешься мне таким симпатичным. Повернись, каков ты сзади?
– Как мистер Вульф? – осведомился Сол.
– Ничего. Он там толкает речь, которую мы с ним разучили.
– Ты уверен, что с ним все в порядке?
– А почему должно быть иначе? А, ты про это. – Я махнул рукой. – Это ерунда. Он считает себя героем. Молю Бога, чтобы в следующий раз подстрелили меня, тогда он перестанет пыжиться. Раздобыл что-нибудь?
Сол кивнул:
– Все, что требовалось.
– Тебе надо что-нибудь ему сказать, прежде чем он начнет игру?
– Нет, не думаю. Я достал все, что он просил. Заставил попрыгать всю чарлстонскую полицию.
– Могу себе представить. Это мой друг Толмен все устроил. А еще я завел приятеля по фамилии Оделл. Он швыряет в людей камнями – напомни мне когда-нибудь, чтобы я рассказал тебе. Тут веселое местечко. Теперь подожди здесь, пока тебя не позовут, а мне лучше вернуться. Ты ел что-нибудь?
Он ответил, что его желудок сам следит за этим, и я оставил его. Я вернулся на свое место рядом с Констанцей и, когда Вульф сделал паузу, достал из кармана носовой платок и вытер губы. Вульф искоса взглянул на меня в знак того, что условный сигнал принял. Он вещал теперь о продаже на рынках Нового Орлеана сассафрасового порошка, которым приправляют суп гумбо, а стало быть, добрался до четырнадцатой страницы. Даже Доменико Росси внимательно слушал, несмотря на специальное подчеркивание того факта, что основные центры кулинарии в Америке – Луизиана, Южная Каролина и Новая Англия – не испытали никакого итальянского влияния.
Вульф закончил. Даже я, зная, какая нам еще предстоит программа и как у нас мало времени, думал, что он все же сделает из вежливости паузу, чтобы хотя бы Луи Серван мог высказать какие-нибудь замечания. Но они даже не поняли, что речь закончена. Вульф огляделся – скользнул взглядом по лицам – и продолжил:
– Надеюсь, что не очень наскучу вам, если продолжу говорить уже на другую тему. Я рассчитываю на ваше терпение, ибо то, что я собираюсь сказать, будет сказано как в моих, так и в ваших интересах. Свои мысли о кулинарии я изложил. Теперь поговорим об убийстве. Убийстве Филипа Ласцио.
Возникло движение, послышался шепот. Лизетт Путти пискнула. Луи Серван поднял руку:
