Уже пора было переходить в столовую, когда вошла Дина Ласцио. Шум тотчас смолк. Ее отец, Росси, поспешил к ней, следом Вукчич, а за ним и все остальные подошли высказать вдове свои соболезнования. Впрочем, на безутешную вдовицу Дина походила не больше, чем я на буддийского монаха. Но нельзя же требовать, чтобы женщина, отправляясь с мужем на отдых, брала с собой на всякий случай траурное платье. Я не слишком упрекал ее и за присутствие на этом празднике жизни, поскольку знал, что Ниро Вульф специально просил Сервана уговорить ее прийти.
За столом я снова оказался рядом с Констанцей. Это было сносно. Вульф сидел справа от Сервана. Вукчич оказался через стол от Дины Ласцио, а Лиггет и Мальфи – рядышком, напротив меня. Берен сидел напротив Вульфа, слева от Сервана, а это весьма почетно для типа, которого только что выпустили из тюрьмы. Рядом с ним восседал Клей Эшли, который безуспешно старался казаться приветливым. Остальные разместились кто где, перемежаемые редкими вкраплениями женщин. На тарелочке перед каждым прибором лежало каллиграфически выведенное меню:
Канауа-Спа, Западная Вирджиния
Четверг. 8 апреля 1937 года
УЖИН ПО-АМЕРИКАНСКИ
Официанты под командованием Моултона приносили и расставляли блюда. Луи Серван с молчаливым достоинством обозревал происходящее. Уже при первой перемене поднялось волнение, ибо устрицы оказались такими свежими и жирными и так пахли, что казалось, их кормили арахисом и голубикой из рук. Поедание устриц сопровождалось целым ритуалом. Официанты, поставив перед каждым по огромной миске с целой дюжиной устриц, выстроились вдоль ширмы, той самой, за которой сорок восемь часов назад обнаружили тело Филипа Ласцио. Дверь буфетной отворилась, пропустив чернокожего повара в накрахмаленном белом колпаке и фартуке. Он сделал несколько шагов вперед и так смутился, что, казалось, готов был ринуться назад, но Луи Серван встал, показал на него, потом на стол и объявил:
– Разрешите представить вам мистера Гиацинта Брауна, шеф-повара Канауа-Спа по рыбным блюдам. Устрицы, которые мы собираемся есть, приготовлены им. Вам решать, достойны ли они чести быть поданными «Les quinze maîtres». Мистер Браун просил меня сказать вам, что благодарит за оказанное ему доверие. Так, Браун?
– Да, сэр.
Раздался взрыв аплодисментов. Браун смутился еще сильнее, поклонился и вышел. Кулинары отсалютовали вилками. Слышался одобрительный шепот.
– Превосходно, – проговорил Пьер Мондор со спокойным достоинством. – Запекали в горячей духовке?
Серван кивнул, вилки опустились, все принялись за дело.
Когда подали черепаховый суп, церемония повторилась. На сей раз приветствия были обращены к Кребтри. Отведав суп, все ощутили прилив восторга и потребовали, чтобы Кребтри вернулся. Многие встали из-за стола, чтобы пожать ему руку. Он совсем не смущался и явно был польщен.
Еще двоих представляли, когда подали индейку. Один был Грант, седой, с морщинистым лицом, а другого, высокого, я не знал, так как на нашей вечеринке в среду его не было. Никогда я не пробовал лучшей индейки, но предыдущие блюда были столь обильны, что меня хватило лишь на одну порцию. Эти же ребята – пятнадцать маэстро – ели так, как женщина укладывает чемодан: неважно, сколько в него влезает, лишь бы все впихнуть. Отчасти в этом им помогал кларет, при помощи которого они проталкивали еду. За столом становилось все веселее, и старик Серван расточал счастливые улыбки.
Без всякого сомнения, это был первоклассный ужин. Я медленно потягивал вино. Голова чуть-чуть кружилась, и, если бы сейчас понадобилось снова спасать жизнь Вульфа, я не смог бы блеснуть быстротой реакции.
Никакой натянутости не чувствовалось, всем было легко, в столовой витал приятный запах кофе и коньяка. Наконец, в начале одиннадцатого, Вульф поднялся, чтобы произнести речь. Однако, честно говоря, больше похож он был на истца, который дает в суде показания о причиненных ему телесных повреждениях. Но такие мелочи его не волновали. Мы все повернули свои стулья, чтобы оказаться лицом к нему, уселись поудобнее и погрузились в молчание.
Негромко, как на лекции, он начал:
