Однако хватит щук. Я предусмотрительно захватил с собой удочку и червей. Выбираю место возле свесившегося над водой куста и забрасываю снасть под его ветви. Вначале вылавливаю крупного окуня-горбыля. Он шумно нарезает в воде круги, не желая сдаваться. После этого начинают брать только стограммовые и двухсотграммовые полосатики и, если чуть зазеваешься, заглатывают насадку так, что приходится подбираться к крючку через жабры. Перехожу к другому кусту, но здесь берет только мелкий окунь.
Через двадцать минут возвращаюсь на прежнее место, надеясь, что крупный окунь успокоился. Поплавок слегка гонит ветром от ветвей. Вдруг он как бы нерешительно притапливается, а затем уверенно, не торопясь, наискось погружается. Подсечка. Удилище сразу выгибается дугой, а леска, рассекая воду, бежит в сторону. На мгновенье показывается в воде золотистый бок буфало. Затем рыба отчаянно рвется в глубину. Но не тут-то было. Леска 0,3 мм без поводка не дает ему уйти. Буфало шумно кувыркается, но понемногу поддается. Подсаком мне удается его довольно быстро подхватить. Только при близком рассмотрении до меня доходит, какого монстра взял. В нем наверняка более двух кило! До конца дня удается выловить еще трех крупных буфало.
— Кто обещал забрать? Соляры нет — кончилась!
Мы продолжаем требовать паромщика Николая, но двое демонстративно удаляются, горланя стариную казацкую песню.
— Вот тебе урок! Кто ж вперед дает деньги! — Александр Иванович начинает распекать Петра.
Холод загоняет нас снова в машину. Но до утра торчать на переправе — тоска. Петр начинает разводить костер. Александр Иванович собрался чистить буфало, чтобы запечь его на шампурах. Неожиданно мне в голову приходит мысль, что можно переправиться на моей одноместной резиновой лодочке и разыскать паромщика. Друзья встречают мою идею в штыки.
— Ты что, сумасшедший? — чуть ли не кричит Петр. — Хочешь перевернуться на таких волнах?
— Я пройду, если возьму чуть наискосок, чтобы волны били в корму.
Переправа прошла успешно. Взваливаю на плечо лодку и подымаюсь в гору, иду к ближайшим домам. Нахожу избу, в которой светятся окна. Стучу в калитку — ноль внимания. Подхожу к окнам. Вижу двое — мужчина и женщина смотрят телевизор, свечу в первого фонарем. Он съеживается, но словно ничего не замечает. Другой дом, в котором горят окна, стоит метров в двухстах от этого. Приходится снова тащить лодку на себе. На стук кулаком в ворота краем лица в форточку выглядывает старушка.
— Бабуля, — спрашиваю, — где у вас тут паромщик Николай живет? И нельзя ли у вас оставить лодку?
— Кинь через забор, — прошамкала старушка и тут же закрыла форточку.
И на том спасибо — теперь хоть проще передвигаться по поселку.
Только вышел на дорогу — навстречу едет «жигуленок». Перегораживаю ему путь. В автомобиле два калмыка. Они быстро объясняют, где живет паромщик Николай, и даже подкидывают меня к его избе на другой конец широко раскинувшегося поселка.
— Калитка не запирается, собаки нет, — говорит мне на прощание водитель.
Дверь избы открывает черноглазая девочка-подросток.
— А папа спит.
— Разбуди, скажи, что он обещал в восемь часов перевезти москвичей. Он задаток получил.
Чудесная головка скрывается за закрытой дверью. Жду пятнадцать минут и снова стучу. На сей раз выглядывает черноволосый мальчуган — кроха.
— Сейчас он идет. — И тут же дверь закрывается.
Проходит еще несколько минут, опять стучу — никакого ответа, только слышу за дверью что-то шуршит, как будто кто прислушивается. Открываю дверь. Фигура бугая в тельняшке успевает спрятаться в соседней комнате за ширмой.
— Николай, выходи, — говорю.
Молодой мужчина, явно во хмелю, появляется не сразу. Но, выйдя, решительно оттесняет меня за дверь.
— Что ты здесь права качаешь! — напирает он на меня грудью. — А ну освободи помещение!
— Николай, ведь ты обещал в 20.00 переправить нас. Мы тебе задаток оставили. А ведь на том берегу большое начальство из Москвы осталось, — специально привираю я. — Они приехали к Петру Михайловичу, к главе местной администрации. Неудобно как-то выходит.
— Да ложил я на ваше начальство! Задаток они оставили, сто рублей, что ли? Большие деньги!
Но, смотрю, Николай вроде начал собираться: телогрейку накинул, калоши надел, ключи снял с крючка, молча выходит и направляется через дворовую калитку в сторону реки. Я за ним, не отстаю.
Переправились на буксире. Друзья встречали меня, как героя. А пьяного Николая я попросил не ругать: все ж человек сам себя наказал — топал от своего дома до реки по темноте целый километр.
