— Я признаю за вами явное превоскотство в таких делах!
— Вот, вот, — не замечая эскапады, продолжал интендант, обгрызая ребрышко, — а ведь она у нас, — он ткнул облитым жиром пальцем в сторону Липы, — она у нас еще девочка.
— Не у «нас», а у «меня»! — отрезала вдруг такая обычно покладистая, уравновешенная Аглаида Казимировна.
Липа с застывшей улыбкой медленно поднялась со стула, пошла вокруг стола, Алексей — он сидел напротив — по глазам ее понял, сейчас что-то произойдет, поднялся тоже. Липа подошла к Алексею вплотную, картинно закинула ему на шею тонкие руки и — ни дать ни взять, Мей Ирвин из американского кинема — со стоном впилась в губы поручика. Алексей побледнел. Корсак крякнул. Аглаида Казимировна слабо ойкнула и нервно повела своими прекрасными плечами в глубоком декольте платья из рытого бархата.
— Алешенька, — томно протянула Липа, — не гневись на этого хамо-сапиенса. Интенданты ущербные люди, в тонких мирах им предстоит отрабатывать жесткую карму за сребролюбие и булыжный юмор.
— Я не согласен! — живо заявил апелляцию приговоренный к жестокой карме интендант. — И вообще я не люблю юмора!
— Юмор ведь — не то, что любят или не любят — а понимают или не понимают, — тут же пояснила с очаровательной улыбкой в его сторону мадам Любецкая, снова уверенно беря в руки бразды хозяйки дома.
Борис Корсак задумался и протяжно заржал. «Боже! — ужаснулся Алексей. — Как может такая утонченная дама терпеть подле себя этакого монстра с лошажьими замашками? Загадка из области иппологии...»
В другой раз, когда Алексей с Липой вернулись из театра «Ренессанс», где Никуличев давал «Потонувший колокол» Гауптмана — с Радиным, Лисенко и Штейном в главных ролях, — и Аглаида Казимировна принялась угощать Алексея каким-то своим особенным чаем, с добавлением розовых лепестков и чабреца, Корсак, перегнувшись через стол, взялся было жирными своими пальцами за значок офицера-подводника на его груди — серебряный жетон с силуэтом изящной субмаринки на фоне водолазного шлема, которым Несвитаев очень гордился.
— 84-я проба? — спросил профессионально интендант, оттопырив нижнюю губу.
— Уберите ваши грязные лапы! — не выдержав, сорвался поручик.
— Грязные? — Корсак недоуменно глянул на свои пальцы и пожал плечами.
С тех пор Несвитаева он больше не задевал.
Во второй половине 1908-го и в начале 1909-го года в Севастополе много было разговоров вокруг имени Льва Николаевича Толстого. Ходатайство городской думы о присвоении великому писателю земли русской, участнику обороны Севастополя звания почетного гражданина города не было утверждено государем! «Я им еще «Потемкина» не простил, а они ко мне с глупостями!» — собственноручно начертал государь всея Руси на ходатайстве.
Мало того: городскому голове Пеликану было высочайше указано на незрелость и несерьезность его поведения. Пошли разнотолки. А тут еще Севастопольский градоначальник, каперанг фон Мореншильд, которому, в свою очередь, тоже было сделано вливание (ведь как обидно: сам Толстого в руках не держал, а выговор — изволь), публично обложил городскую думу «безнравственным сборищем ослов»!
Это уж было слишком. Севастопольцы возмутились. Началось, что называется, брожение умов, особенно среди молодежи. Местный черносотенный «Союз Михаила Архангела» провел боевую операцию по изъятию из Константиновского реального училища и женской гимназии Ахновской портретов писателя. Реалисты и гимназистки в свою очередь принесли на Приморский выброшенные на свалку портреты Льва Николаевича и устроили там салютацию петардами. К ним примкнули молодые рабочие с Корабельной. Для разгона почитателей Толстого, помимо полиции, была брошена полурота солдат Брестского полка. Кого-то отвалтузили, кого-то отволокли в кутузку, было много расквашенных носов и синяков под глазами, слез и отеческих внушений. Директора плавприюта имени цесаревича Алексея, Млинарича, с уважением отзывавшегося о Толстом, «за растление молодых умов» вышвырнули со службы без пенсии.
— Господи! Прекрати мятежи и революции, возьми с земли хульника твоего, злейшего и нераскаянного Льва Толстого! — гремел с амвона Никольского морского собора краснолицый протоиерей Роман Медведь, перепевая проклятия Иоанна Кронштадтского.
Однако волнения не прекращались. Тогда омундиренные отцы города бросили для тушения опасных искр мысли в качестве брандмейстеров в Морском и Дворянском собраниях Благочинного флота отца Малиновского, а в Народном доме — отставного кавалериста Троцкого-Сенютовича. Последний должен был читать народу лекцию с длинным, путаным названием: «О чествовании графа Льва Николаевича Толстого, что предложения о постановке портретов в школах и всякие чествования — есть величайшее заблуждение».
