И тут же резко отбросил голову вправо. Вовремя: кулак с кастетом второго черносотенца прошел в вершке от его виска. Алексей крякнул и, вложив в правую всю лютость (хорошо, в корпусе обучали боксированию), со смаком врезал в мурластую физиономию верного стража Михаила Архангела. Тот — в два раза массивнее поручика — лишь чуть пошатнулся и удивленно моргнул круглыми глазами...
Все черносотенцы в зале оказались с ножами и кастетами. Спасло Несвитаева от кровавой расправы лишь чудо: поднялась ужасная суматоха, трещали скамейки, звенело битое стекло, визжали женщины. Алексей, отбиваясь и прикрывая Липу, отходил к дверям.
Через четверть часа они уже сидели в маленьком аристократическом, однако, «под народ», кафе Мошетти на углу Нахимовского проспекта и Банковского переулка. Какие тут подавали пышки, бублики и пылающие жаром, румяные калачи с топлеными сливками! Эти калачи славились на весь Севастополь. Одно время на вокзале приезжих встречала огромная вывеска: «В Севастополе есть три достопримечательности: панорама, морской музей и калачи Мошетти». Городские власти распорядились нахальную рекламу снять.
Липа, растроганно глядя на Алексея, платочком стирала следы крови на его подбородке (боже, как она переживала из-за каких-то ничтожных царапин! Если бы знала, что произойдет через полчаса). А тот весело смеялся и знай себе уминал один калач за другим с пятой уже, кажется, чашечкой сливок.
За соседний столик присели две аккуратные старушки — те самые, Алексей сразу узнал их, что в прошлом году в ресторане Ветцеля ужасались, когда он «кушал рыбьих деток».
— Я полагаю, Катиш, — прошелестела одна, — Троцкий-Сенютович небось сейчас в ногах у Дуранте валяется: русского миллионщика, благодетеля и почетного гостя Севастополя — жидом обозвать!
— Кукочка, — возразила подружка, — Сенютович — это грубое зоологическое. Но Толстой тоже хорош: он же ненавидит нас, прекрасный пол! Эта старая злючка написала свою огромную «Войну и мир» с одной лишь целью — чтобы в заключение обозвать Натали Ростову самкой!
Липа, глядя на них, изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться. И не выдержала.
Старушенции разом повернулись к молодым людям, ошпарили их гневными взглядами: в наше время мы себе подобного не позволяли!
На Большой Морской было людно. Алексею вдруг показалось, что шедший им навстречу матрос, который резко свернул за угол Дворянского собрания, — Скиба, надзиратель генераторной на «Днестре». В этот момент мимо них прокатил, отравляя чистый весенний воздух бензиновой гарью, дорогой «бразье» с открытым кожаным верхом. В авто сидело нечто важное, надутое, грузное, с усами, эполетами и орденами, а рядом с ним — элегантное, воздушное, со страусовым плюмажем на голове. Экипаж остановился впереди в десяти шагах, у входа в Дворянское собрание.
— Смотри, смотри, Алешенька, — шепнула Липа, — это Думбадзе, ялтинский градоначальник, бывший командир Брестского полка. Этого Думбадзе за расправу с матросами сам царь в обе щеки расцело...- она не успела закончить.
Мимо них, расталкивая прохожих, пробежал — на сей раз сомнений не было — Скиба. И тут же откуда-то, кажется, из автомобиля, раздался женский истерический визг, и, как бы на излете этого жуткого визга, с противоположной стороны улицы, через головы сидящих в автомобиле перелетел газетный сверток и тяжело бухнулся шагах в пяти от Алексея и Липы. Сверток выпустил легкое облачко дыма и, вдруг вздувшись в ослепительный рыжий шар, лопнул с грохотом.
Поздно вечером полковник Ламзин, окончив предварительный допрос задержанных террористов Литвиченко и Скибы, вышел из жандармского управления к ожидавшей его пролетке. Он терпеть не мог авто, хотя по должности ему таковой и полагался. Легко вскинув полноватое тело на подножку, протиснулся в узкую дверцу темной, закрытой со всех сторон (блиндированной изнутри толстыми, в одну десятую вершка, стальными листами) кабинки и, уже удобно располагаясь на кожаном сиденье, вдруг напоролся взглядом в полутьме на холодные, неприветливые, как дула револьверов, очень знакомые глаза. Мартовский!
— Ты... как здесь оказался, Агафон? — спросил медленно, оттягивая секунды и лихорадочно соображая, как вести себя.
— Это уже второй вопрос, Ювеналий, как я тут оказался. А первый — надо спасти Литвиченко.
— Идиоты! — зло зашипел Ламзин. — Почему бомбили Думбадзе без моей санкции? Трогай! чего стоишь! — это уже громко — через оконце — задремавшему кучеру.
— Думбадзе — враг народа, — лениво зевнул Мартовский, — мы его еще в пятом году приговорили. Но бомбил не я, эсеры, а Колю Литвиченко я им просто одолжил, как лучшего метальщика. Наша революция...
— Довольно трепаться о революции! Ты такой же революционер, как и я. Давай о деле.
— Я тебе уже сказал дело.
— У тебя, Агафон, короткая память. Был ведь уже среди вас один такой Глинский, что вздумал было без моего ведома дела вершить, — уже взяв себя в руки, насмешливо протянул полковник, — был, да вздернули его. Вот за это самое место, — ласково провел пухлыми пальчиками Мартовского по шее.
