Среди публики сегодня преобладала молодежь. Алексей и Липа устроились на деревянной скамье в средних рядах зала вместимостью человек на триста. Слева сели два грузных парня — явно черносотенцы — оба тупо, по-коровьи жевали вар. Вообще черносотенцев было много, они рассаживались в каждом ряду по три-четыре человека. Видно, большое количество молодежи их настораживало.
Лекция началась тихо, чинно, пристойно. Седенький высокий старичок в цивильном, а-ля разночинец, с фиолетовым отчего-то носом и пышными кавалерийскими усами с подусниками, взойдя на подмостки, истово перекрестился на портрет государя над сценой и поклонился поясным махом народу: — «Здравствуйте, люди русские!» У него в руках никаких бумажек не было, видно, собирался говорить не по написанному — а это всегда ценилось народом: от души, значит. Старичок трубно высморкался в черный фуляр, принял важную позитуру, молодецки крутанул ус и с ходу озадачил публику категоричным заявлением, что-де книготворения графа Льва сына Николаева вовсе не обязательно читать, чтобы знать, какой он есть из себя вредный для русского человека писака.
— Позвольте, это как же: не читая, судить о писателе? — раздался ломающийся юношеский голос.
— А зачем читать-то? — простодушно возразил лектор, нисколько, похоже, не обижаясь, что его перебили. — Небось наш Святейший Синод всю его писанину перетряхнул, прежде чем отлучить этого басурмана от церкви нашей православной.
По залу пробежал ропот, люди недоуменно переглядывались. Два парня прекратили жевать вар, беспокойно заерзали.
— Опять же взять вегетарианство, к которому Толстой призывает, — невозмутимо продолжал кавалерист, — ну может ли православный человек его принять? Это значит, чтобы сено жрать заместо мяса. Как лошадь! Кстати, ответьте мне, люди русские, может ли вегетарианец любить женщину, а? — кавалерист хитренько прищурился и победно глянул на изумленных слушателей, — может! — рубанул шашкой. — Может! Ежели она... ежели она ни рыба, ни мясо! Бы-а-ха-ха,- всхохотнул он.
Зал всплеснулся негодованием:
— Это возмутительно! Да он же глумится над Толстым! Издевается над нами! Что здесь происходит? — раздавалось со всех сторон.
— А ну, народ, па-прошу потише!
В голосе такого, казалось, покладистого старичка зазвенели нотки эскадронного командира.
— Мне трудно читать лекцию в такой бстано-вочке! Договоримся так: вопросы — потом! Зал загудел еще громче.
— Впрочем, ежели у вас в одном... кавалерийском месте почечуй свербит, — что ж, я либерал, — прошу. Валяйте! Задавайте вопросы. Только по од-но-му!
— Позвольте полюбопытствовать, — подскочил с передней скамьи аккуратный старик, по виду учитель воскресной школы, — отчего в Дворянском собрании эту же тему господин Малиновский преподносят... э-э... в некотором религиозно-нравственном аспекте, а вы нам про лоша...
— Потому что кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево! — шашкой отрубил кавалерист.
— Господин лектор, — раздался вдруг уверенный насмешливый голос, — а вы сами-то Толстого читали? «Войну и мир» хотя бы?
Троцкий-Сенютович иронически улыбнулся и сокрушенно покрутил головой, как бы дивясь ребячьей несмышлености того, кто этот вопрос задал.
— Я уже сказал в начале лекции, что вовсе не обязательно читать книгодеяния графа Толстого, чтобы знать, какой он есть враг народа. Ну а что касательно «войны» и «мира» — я, батенька мой, всю турецкую кампанию прошел. И не по писулькам каким толстовским. В седле! Вот вам и «война». А что до «мира»... Мир — это...- кавалерист пощелкал пальцами, подбирая выражение, — мир — это... когда лошади расседланы, а кавалеристы верхом не на лошадях — а на бабах!
— Вы, лектор, ошиблись адресом, — опять прозвучал тот же уверенный голос, — тут не конный завод, а Народный дом. И люди пришли сюда не для того, чтобы слушать ваши лошадиные остроты!
— Мол-чать!!! — вдруг по-есаульски гаркнул старенький Троцкий-Сенютович. — Па-ч-чему в зале жиды?! — заорал он на стоящего сбоку, у подмостков, распорядителя с трехцветной повязкой на рукаве.
Зал замер.
— Вы идиот, Сенютович. Отставной от кавалерии идиот! — раздельно произнес поднявшийся в третьем ряду обладатель уверенного голоса — плотный, средних лет мужчина в бекеше с бархатным воротником. — Но не считайте остальных идиотами!
Человек в бекеше решительно направился к выходу.
— Бей жида-а-а!!! — зашелся в визге «народный» лектор.
Он присел даже, тыкая пальцем вслед уходящему.
— Что-о?! — незнакомец круто развернулся. — Да ты, высохшая кобылья гнида, знаешь, кто я есть такой?!
— Маты панайя! — испуганно ахнул сзади какой-то грек. — Да это же сам Дуранте!
— Господа! — вскочила полненькая гимназистка, которая сидела впереди Алексея. — Ну как вы можете такое терпеть! Ведь лектор действительно кретин! Холстомер у Толстого соображает больше, чем он.
— Молчи, курва! — черносотенец слева от Алексея рванул девушку за плечи назад.
— Не тронь девчонку! — Алексей схватил грубияна за руки.
