— Был среди вас один такой начальник севастопольской жандармерии Бельский, — в тон ему отвечал Мартовский, — который брезговал с нами дела вершить. Был да сплыл. Застрелился... ха-ха... при странных обстоятельствах. Но разговор не об этом. Компаньонам не пристало ссориться. Ты у меня в долгу. Помнишь, как я, по твоей горячей просьбе, откомандировал в рай дружка твоего Хайлова, что в запрошлом году ревизовать тебя прикатил из Питера? Гони должок, спасай Литвиченко.
— Брось пугать, я не мальчик. Помни: никогда ни о чем я тебя не просил. Не докажешь!
— Я тоже не девочка, но ты меня недооцениваешь. Твоя горячая просьба о Хайлове — все до последнего слова — записана на фонографе. Когда мы сидели у меня дома и потягивали холодный оршад — помнишь? — ты еще спросил: что это за странный такой у меня на потолке абажур? Это труба фонографа, Ювеналий, а за стенкой, между прочим, сидел Коля Литвиченко... Так что — того матроса-подводника, ладно уж, вешай, душегуб, а Колю мне отдай.
— Но ведь... на месте преступления задержан злодей.
— Ну и что? А ты в ответ на зло сделай добро. Сам же любишь разглагольствовать о графе Толстом: непротивление злу насилием.
— Надо подумать... но твердо обещать не могу...
— И то! — блеснул в темноте золотыми фиксами атаман «революционной» банды «Свобода внутри нас» и, отворив на ходу дверцу, растворился в ночи.
Несвитаев открыл глаза и увидел над собой лицо незнакомой девушки с большими серыми глазами и крапинкой родинки слева над верхней губой. На голове ее был платок сестры милосердия. Лицо незнакомки напоминало ему какое-то другое, родное и знакомое лицо — но чье, он не мог вспомнить. И странно: незнакомка называла его Алешенькой, отчего-то смеялась и плакала... И зачем внутрь его головы насыпали мокрый тяжелый песок?..
Он прикрыл веки. И тотчас рядом на тротуаре тяжело шлепнулся газетный сверток и выпустил облачко дыма. Не успев еще ничего понять, но хребтом почувствовав, что сейчас произойдет что-то страшное, он сгреб вот эту самую сестру милосердия в охапку и рывком втиснул в витринную нишу фотографии. В ту же секунду за спиной рвануло, посыпались стекла, земля ушла из-под ног, и он полетел в темноту. Перед глазами мелькали чьи-то ноги, он ничего не слышал. «Как в кинема», — подумалось ему, и как в кинематографе, над головой вдруг появилась, беззвучно закачалась вывеска: «Фотограф Леонард. Поставщик двора Ее Императорского Высочества, Королевы эллинов». А еще выше, в небе, вокруг позолоченного навершья Покровского собора, кружились напуганные галки... «Завершение глав русских храмов восходит к форме шлемов древнерусских витязей и является сугубо вашим, русским, самобытным», — сказала сестра милосердия, кивнув на дивную поднебесную финифть — золотую маковку Покровского, впаянную в голубую эмаль неба... Но он же ничего не слышит... как он мог услышать слова девушки?..
Потом — сразу, будто вату из ушей вынули, — снаружи хлынул поток звуков: крики, топот бегущих, свистки городовых, конское ржанье и голос... да чей же это голос?.. Липы. Липы же! Ну конечно, Липы, теперь он вспомнил окончательно.
Он приподнялся, она помогла ему сесть, прислонив спиной к афишной тумбе. Рядом с ним, на тротуаре, сидел старый еврей с белым, неживым лицом, в черном лапсердаке. Широко расставив худые ноги в белых шерстяных гетрах, он что-то подгребал себе под пах ладонями с тротуара и бормотал, все бормотал: «Бася... Аврумка... Мордко... реб Шмуль... ну как же так... прости меня, Циля... кто же теперь детей будет кормить...» Алексей вытянул шею в его сторону и с содроганием увидел: старик подгребает под себя выпавшие из распоротого живота красные внутренности. Липа тут же отвела его голову в сторону от несчастного... Перед глазами возникли крепкие литые ноги в хромовых сапогах, появилось красное от натуги и гнева лицо: околоточный надзиратель освирепело заворачивал руки матросу Скибе, а тот надрывно кричал:
— Убивай! Убивай, сатрап! Убивай, в твою благородию мать!
И Алексею было ужасно стыдно, что Липа слышит бранные слова...
Да, но почему он, Несвитаев, не сидит на тротуаре, а лежит в постели? А у Липы вместо шляпки с вуалеткой — косынка сестры милосердия?
— Ли-па...
— Что, что, милый? Очнулся!
Она смеется, плачет, и он чувствует на своих губах ее теплые, соленые, нежные, нежные губы. И, счастливо улыбнувшись, он проваливается в крепкий, исцеляющий сон.
На четвертый день утром он поднялся на ноги. Палата аварийно качнулась, но встала на место. Липа устало сказала:
— К тебе многие уже приходили, я не впускала. Теперь повалят... Не буду мешать, пойду домой. Посплю, — и прибавила, улыбнувшись, — если мама не выгонит из дома.
