Она оказалась права. Первыми явились Белкин с Аквилоновым. Белкин заявил, что Алексей выглядит вовсе не так хреново, как он думал, и оптимистично выразил надежду, мол, Несвитаеву, возможно, пофартит остаться в живых. Когда Николай Михайлович вышел поговорить с главным врачом госпиталя Кисель-Загорянским, Михаил рассказав отрядные новости. Оказалось, Скиба арестован в числе трех террористов как участник неудавшегося покушения на Думбадзе — покушения нелепого, жестокого, окончившегося гибелью трех совершенно случайных лиц и дюжиной раненых.
Потом пришел Дмитрий Иванович Каллистов с целой стопкой книг.
— По истории? — обрадовался поручик.
— Полноте-с, голубчик! — улыбнулся старик. — С младых ногтей превращаться в книжного червя! Вот, изволь-те-с: леди Радклиф, Поль де Кок, даже Брантом Пьер... последний, правда... э-э... несколько эрото-вульгарис, но для молодого выздоравливающего организма важно, чтобы кровь... э-э... весело циркулировала.
— Дмитрий Иванович, откуда вы узнали, что я в госпитале?
— Ну как же: у Мураванского в «Севастопольском курьере» сие прискорбное пресуществление описано было — оттуда и узнал. Я ведь, Алексей Николаевич, в тот же день к вам сюда приходил, этакая очаровательная фея никого к вам не впускала... очаровательная, милая девушка... повезло вам голубчик, ах как повезло с такой девушкой.
— Да, конечно...
Алексей смутился, но в душе ликовал: литератор назвал Липу феей! значит, действительно, Липа — фея.
Старик говорил, посмеиваясь, старался изо всех сил казаться веселым, но не получалось: у самого дрожали руки, глаза были тоскливые, жалкие, беззащитные.
— Вам не по себе, Дмитрий Иванович, что случилось?
— А-а, так, пустяки. Вам, Алексей Николаевич, ни в коем разе не следует отвлекаться пустяками от процесса выздоровления.
— И все-таки, что-то стряслось, а? Что-нибудь по службе?
— Вы проницательны, — вздохнул старик, — чуткие люди всегда проницательны. В общем-то пустяки. На фоне мировых проблем. Просто старика, как ненужную вещь, выбросили на свалку.
— ???
— А вы, Алексей Николаевич, разве не знаете? Месяц тому назад они — он указал пальцем на потолок — пытались уговорить меня выступить в Морском собрании, облить помоями самого Льва Николаевича Толстого. Я, разумеется, отказался. Тогда мне, как чиновнику Морского ведомства, приказали сделать это. Я отказался категорически и... э-э... оказался без места, без пенсии.
Старик судорожно перевел дыхание, помолчал и грустно продолжил:
— Я тридцать семь лет проработал в Морской библиотеке... как-то даже и не мыслю жизни без нее, вот-с бездельничаю теперь, хи-хи...
Он так жалко хихикнул, что у Алексея мороз прошел по коже. Но Каллистов тут же мягко улыбнулся, сказал:
— Флотские остряки, я знаю, прозвали меня импотентом от пера. Я, конечно, ничего значительного не написал и прекрасно знаю цену своему скромному таланту, но на полках Морской библиотеки останутся мои монографии... А эти — он опять указал на потолок — кто будет помнить через двадцать лет об этих раззолоченных флотоводцах? Ксенофонт пятьдесят лет своей жизни был полководцем и лишь последние десять отдал перу. Кто, скажите, кто знает, кто помнит о Ксенофонте-полководце?
Старик разволновался еще больше, покраснел, руки стали дрожать заметнее, но в глазах уже не было жалкой беспомощности, глаза блестели.
— В истории России, — продолжал он, — довольно часто складывается ситуация, когда честный интеллигент неминуемо вынужден упереться лбом в альтернативу, в этакий дисъюнктивный камень на русском былинном перепутье: либо иди на сделку с совестью, либо прозябай... Я еще не утомил вас, Алексей Николаевич, стариковской болтовней? Спасибо, вы очень чуткий и душевный молодой человек. И я боюсь... трудно вам будет в жизни, не обижайтесь, ради бога, я хотел лишь сказать, хамам всегда ведь легче живется. Конечно, их сопровождает презрение окружающих людей, но им, толстокожим, на это ровным счетом наплевать, простите меня за грубость... Но я отвлекся. Знаете ли вы, что в некие старозаветные времена крестоносцы захватили Иерусалим и посадили там править своего короля, из рыцарей, Бодуэна? Так вот, прямой потомок того короля, профессор Петербургского университета Бодуэн де Куртенэ Иван Александрович (о его знаменитом приложении русской народной элоквенции, сиречь нецензурщины, к словарю Даля, надеюсь, слышали?), друг моей юности, — тоже посажен... но не на трон.
В Кресты, на отсидку, на год! Только за то, что имел мужество выступить в защиту несчастных российских инородцев. То есть за то, что он честный человек! Да еще черносотенцы череп ему кистенем проломили — чудом остался жив. Так-то...
— Да, но ведь появляются же порой в России мыслящие правители, — тихо сказал Алексей, — врывается же в просторы земли нашей свежий ветер. Иногда.
