А Белкин тем временем, сидя в каюте, задумчиво держал на ладони нательный крестик — настоящий оловянный большого размера осьмиконечный, полного византийского рисунка, крестик, который Наталья Владимировна таки уговорила его надеть на себя нынче при расставании... Нет, не о боге он думал, но о ней, Наташе, матери троих его детей. Которая уже десять лет живет рядом с ним. Незаметно и ненавязчиво. Обуючивая, обихаживая, согревая его теплотой щедрого сердца. Одухотворяя его грубую, трудную, чертовски рисковую подводную жизнь. А он до сих пор даже толком и не знает, любит ли ее. Ну что любит, он не сомневался, конечно, — но так ли искренне и беззаветно, как она его? «А, черт того не разберет, — вздохнул он, — похоже, так называемая любовь — жар-птица: все о ней слышали, а кто видел?» Сознание уверенности, что она-то его любит беззаветно, приятно щекотало эгоистическое мужское самолюбие... «Она прекрасная мать, хорошая, верная жена... Это, конечно, все хорошо, но... но нельзя же, в самом деле, под водой из-за женщины так расслабляться!»
И он досадливо сунул крестик за пазуху.
Тщетно пытался Николай Михайлович сосредоточиться на предстоящей атаке, в мыслях был полный разлад, а на душе прескверно. Неужели из-за Митрохина?.. Но разве не поделом он уестествил этого нахала? Тогда почему же совесть пытается что-то возразить? За отсутствием толковых аргументов он прибегнул к грубой силе власти? Есть две формы власти — власть авторитета и власть силы. Значит, первой власти не хватило... Но он, Белкин, тоже ведь не аристократ. Его так называемое «положение» — ох как трудно оно ему дается! «Ведь карьеру в русской армии делают, — подумалось ему, — как правило, разными частями тела: в основном — «рукой на стороне», у меня такой нет; талантливой головой, но моя самая обыкновенная: ну... принадлежностью одной пикантной, так я тоже ничем выдающимся в этой области не обладаю, вот и остается — усердием единым. (Надо сказать, Николай Михайлович по скромности явно принижал многие свои достоинства). Всю жизнь бежал, бежал, торопился куда-то, — продолжал думать он, — взнуздывал себя, подстегивал других... Вот так бежишь, бежишь — и со всего разбега напорешься вдруг на острую, как лезвие бритвы, грань между жизнью и смертью. Или, того хуже, доживешь до паралича и гречки на полированной лысине...»
Белкин поднял глаза. Удзуме, японская богиня веселья, с фарфоровой статуэткой которой он не расставался с японской войны и которую всегда брал с собой в море, глядела на него со стола насмешливо, ласково, загадочно, спокойно, и легкая улыбка из потаенного далека нирваны будто шевелила ее матовые губки. «Глупый милый человек, — будто говорила эта улыбка, — пройдет каких-нибудь пару тысяч лет, и меня найдут, поднимут с морского дна, и я снова буду улыбаться. А ты вот...» — «Понимаю, — подмигнул ей Белкин, — все суета сует и томленье духа — это самое мудрое, что изрек человек за время своих тысячелетних хождений по мукам...»
В так называемой кают-компании (стол на три куверта, отгороженный от общего объема лодки лишь бархатной портьерой) устроившийся на диване мичман Тучков читал книгу извэстного французского подводника Лабефа в переводе пока еще мало (!) известного кавторанга Колчака Александра Васильевича: «Настоящее и будущее подводного плавания». Мичман так увлекся, что начал насвистывать. Свист на лодке! Белкин даже поперхнулся от негодования.
— Дмитрий Иванович, доложите-ка, что воспрещено морским уставом на судне делать!
Вскинув на начальника голубые глаза, мичман без запинки выдал:
— «Святое имя божие туне именовати, самому собою управляться и на берегу ночевать и упиваться допьяна». Все. Всего три запрета.
— Г-м. Это по какому же уставу?
— По первому русскому морскому уставу. Царя Алексея Михайловича, — опушенные девичьими ресницами глаза мичмана глядели невинно, — вы же, Николай Михайлович, не сказали, по какому...
— М-да... Ну а по Петровскому уставу?
— «Запрещено для всех на корабле: божба, смех, шум и бесчинство на молитве; привоз на корабль табаку, горячечного вина и прочих заповедных питей; игра в кости, карты, зерна... («Откуда они, молодые, все так уверенно знают?» — подумалось Белкину)... хождение по кораблю со свечой и самовольное разведение огня на корабле...»
— Хватит, хватит, — остановил Белкин, Петровский устав и он знал изрядно, — прекрасная у вас память, Дмитрий Иванович. Только не мешало бы вам помнить и о некоторых «привилегиях» для морских офицеров, кои установил Петр и которые ныне, увы, забыты: за опьянение офицеры сажались в железо, как и матросы, одначе на вдвое больший срок! А вы — Дмитрий Иванович, давеча с Паруцким...
— И великий Петр мог ошибаться, перегибать палку, — позволил себе усомниться юный нахаленок.
— Экие вы, молодые, нигилисты...
— Нигилизм молодых — движитель прогресса, — невозмутимо отпарировал мичман.
