Николай Михайлович покачал головой, но промолчал. Ему нравился этот толковый, очень старательный, но независимый до дерзости юноша, чем-то напоминающий ему самого себя в молодости, — юноша, трогательно заботившийся о своей одинокой матери, обожавший Фета, Шиллера и... (об этом Белкин узнал ненароком) пирожное.
Завотрядом двигался по лодке, невольно прислушиваясь, о чем говорят матросы.
«...лучшей нет заедки с похмелья, нежели пригоршня мороженой клюквы...»
«...корову, пишет, продал, — а чем будет кормить пятерых короедов, сам-шест?..»
«...такая перепала неохватно-обширная сударка — насилу сладил...»
«...у нас в деревне молодухи перед сном под замашную рубаху пучок шалфею сують — для духовитой приятности, значит, свому мужику...»
«...в город укатила, на фабрику, и каждые полгода пишет, норовит, мол, самоубиться...»
«...устроил нам Николай Михайлович ловитвы: чи мы эскадру ловим, чи она нас...» — последняя фраза совсем шепотом, но у Белкина слух отменный.
«Подслушиваю их, — подумал он, — будто в замочную скважину душ заглядываю. И кто среди них грешник, кто праведник? И кто я сам? Так уж устроено: грешники обычно считают себя праведниками, и — наоборот».
Боцман Грошев — на горизонтальных рулях, — чтобы не заснуть, видно, со смаком тянул из фирменной консервной банки с красивой этикеткой «Золотая корова» сгущенное молоко. Две порожние банки валялись, а две непочатые аккуратно стояли у его ног. «Неужто в эту прорву все поместится?» — искренне озадачился Белкин.
Тихо шелестит неторопливый говор. По-коровьи причмокивает Грошев. Сердито попыхивают смоченные водой оксилитовые шашки, поглощая углекислоту. Булькают аккумуляторы Мэто, выделяя с водородом пары серной кислоты, от которых перехватывает дыхание, першит в горле. Молча стынут облитые маслом керосиномоторы. Чуть теплится огонек электрической лампадки перед иконой Николы Морского — а одесную от него Богоматерь с потемневшим изумленным трагическим лицом — икона, сработанная древними новгородскими изографами — на настоящей олифе, что варили им иноки из толченого янтаря на оливковом масле (подарок подводникам от Аквилонова-старшего). И все это схвачено, переплетено, опутано, как троянский Лаокоон, могучими кольчатыми объятиями змей-трубопроводов, змей-электрокабелей.
Прилип к поверхности моря, ох, ненадежно прилип хрупкий стальной сосуд с двадцатью душами в смрадной своей утробе...
Митрохин сидел один в носу по левому борту, что-то делал с вентилятором. Белкин остановился у него за спиной. «И все-таки я был не прав, — мужественно решил он, глядя на матроса, — сам-то он на откровенность не напрашивался, я его вынудил. Надо бы с ним еще раз...»
— Вижу огни эскадры! Вижу эскадру! — раздался из переговорной трубы взволнованный голос Аквилонова.
— Боевая тревога! Минная атака! — крикнул Белкин и по привычке метнулся к неисправному перископу.
Резкий тугой электрический звонок хлестнул, ударил по нервам расслабившихся было людей, швырнул их к боевым постам.
Было 23 часа 15 минут.
Аквилонов увидел эскадру в тот момент, когда вот уже полчаса ускользающая змейкой рифма была, наконец, схвачена за хвостик и начала вырисовываться новая впечатляющая, на его взгляд, поэза:
Эскадра казалась совсем рядом, пугающе близко, и Аквилонов с самого начала растерялся. Корабли шли строем кильватера по ниточке Инкерманских створов. «Лепота! — успел восхищенно подумать полупоэт-полуподводник. — Как упавшее в море созвездие!» И тут же крикнул в переговорку, что видит эскадру. А сам завороженно смотрел на огни, начисто забыв, что надлежит делать дальше. Огни быстро приближались. «Ну что же я, что?!» — шептал он самому себе.
— Пеленг и дистанцию! Дай пеленг и дистанцию! — подхлестнул его голос Белкина.
— Полный вперед! — крикнул Михаил встречно тому голосу. — Курс зюйд! Минный аппарат приготовить к выстрелу!
По расчетам Аквилонова, до линии Инкерманских створов должно было оставаться еще 9-10 кабельтовых. Но странно: огни эскадры уже начинали створиться — эскадра шла почти прямо на «Камбалу»!..
— Миша, дай пеленг и дистанцию! — рвался из трубы голос Завотрядом — ведь Белкин сейчас внутри лодки был полностью слепой.
Аквилонов глянул влево, на створные огни Инкермана и похолодел: не десять — максимум два кабельтовых отделяли сейчас идущую полным ходом лодку от роковой линии курса следования эскадры!.. Как?! Как он мог так прошляпить! Это ветер за час, пока он сочинял глупые стихи, сдрейфовал лодку к зюйду кабельтовых на пять...
Потом на суде он будет упорно винить себя в легкомысленности, уходе от исполнения прямых обязанностей — в поэтические эмпиреи...
— Миша! Миша! Почему молчишь? Аппарат к выстрелу готов! Дай пеленг и дистанцию! Дай пеленг и дистанцию! — просил, требовал, умолял голос Белкина.
