— Лево на борт! Лево на бо-орт! Включить тоновый! — рыдающим голосом крикнул лейтенант, цепенея от ужаса и застыв на мысли, что только крутая циркуляция влево может уберечь лодку от... он боялся даже подумать — от чего. «Боже! Боже праведный, отврати-и-и!!» — шептал он, трясущимися пальцами стремясь затолкнуть сигнальную ракету в ствол пистолета Вера. А пальцы не слушались.
Враз загорелись — не только тоновый — все ходовые огни. «Это еще лучше, — успел подумать лейтенант, — может, на эскадре увидят, успеют что-то!» И в этот миг черная громада головного броненосца, утробно урча, прошла буквально в десяти саженях от носа субмарины. «Уф-ф! Кажется, пронес...»,- он не успел даже дошептать — оцепенел. Справа, заслоняя чуть ли не полнеба, стремительно набегал черный ужасный форштевень второго броненосца. На эскадре знали о возможной учебной атаке подводной лодки. Но предположить, что какая-то малютка в условиях полного безлунья дерзнет...
В 23 часа 26 минут на головном «Георгии Победоносце» вдруг увидели слева по носу, будто из-под воды вспыхнувшие, огни небольшого судна, и через 45 секунд слева на траверзе смутно обозначился силуэт полупогруженной подводной лодки, круто циркулирующей влево, пытавшейся, очевидно, лечь на параллельный эскадре курс.
— Идиоты! — вдохновенно потряс подводникам волосатым кулаком каперанг Данилевский.
С «Ростислава» лодку заметили лишь в пятнадцати саженях от форштевня. Командир «Ростислава» Сапсай 2-й самолично рванул рукоятки машинных телеграфов на «полный назад» и успел лишь рявкнуть: «Право на борт!»...
Николай Михайлович Белкин догадывался, что наверху неладно, но, конечно, в полной мере не представлял нависшей над лодкой смертельной угрозы. Аквилонов на вопросы не отвечал, в глазке перископа было темно, в душе росла тревога. Он решил всплыть и самому подняться на мостик, но когда услышал рыдающее «лево на борт», он вдруг разом постиг, что Аквилонов умудрился, втюрить «Камбалу» под форштевни эскадры, и, опережая Митрохина, прыгнул к щитку сигнальных огней, рванул все рубильники на включение: может, на эскадре увидят, успеют что-то...
И в ту же минуту по правому борту послышался надвигающийся мерный шум чего-то огромного, тяжелого и грозного. Шум стремительно приближался, рос, подавляя все остальные шумы, леденя кровь тоскливым ужасом неотвратимости... Раздался чудовищный — удар, грохот, скрежет. Белкина швырнуло на Митрохина. Они сплелись друг с другом. Крепко, неразлучно. И мир — огромный, радостный, с солнцем, воздухом, землей и морем, с тысячами родных и знакомых лиц, объяв их звенящим золотым окоемом, стремительно закрутился в ослепительную воронку с пустой холодной дырой внизу — и все разом ухнуло в эту черную дыру небытия...
На двенадцатитысячетонном «Ростиславе» даже не ощутили удара, просто услышали под днищем душераздирающий скрежет, — и уже за кормой броненосца из моря поднялись два огромных пузыря, выталкивая из глубин, к звездам, выхрипнутые души подводников...
Эскадра застопорила ход. Где-то посреди задних столпившихся судов, в пересвете прожекторов, матросы с крейсера «Память «Меркурия» втаскивали в шлюпку окровавленного, что-то кричащего человека, который яростно от них отбивался, порываясь снова в воду.
Это был Аквилонов.
Эх, Николай Михайлович, Николай Михайлович... Может быть, нужно было тебе самому...
Тяжко. Тяжко. Рот и уши заливает нам вода. Много умников на суше, когда на море беда...
Когда Несвитаев узнал о гибели «Камбалы», это были страшные минуты в его жизни. Но ни сам этот жестокий момент, ни исполненный трагизма час общефлотской панихиды в Никольском Морском соборе, не были для него столь мучительными, какими оказались похороны экипажа лодки.
Он стоял у бруствера братской могилы рядом с вдовой Николая Михайловича, Натальей Владимировной, поддерживая ее за локоть, чтобы несчастная женщина не упала. А она, ставшая черной от горя, еле держалась на ногах, уставясь сухими, выплаканными уже глазами на один из наглухо заколоченных гробов, на крышке которого лежала морская фуражка с коротким нахимовским козырьком. Горю присущи слезы, крики, причитания. Но все же у истинно глубокой скорби — лицо бесслезное, застывшее, неподвижное, страшное в своей окаменелой отрешенности. Вот эта-то окаменелость Натальи Владимировны больше всего пугала Несвитаева.
И было еще обстоятельство, что так угнетало и дух его и совесть. Это тайна, о которой знали лишь немногие. В девятнадцати заколоченных гробах лежало только одиннадцать трупов — те, что к 4 июня, к дню похорон, всплыли на поверхность. Восемь гробов были пусты, их «хозяева» находились внутри «Камбалы» — их предстояло еще поднять водолазам, прибывшим с Балтики. Пустым был гроб и Николая Михайловича. Всплыла лишь его фуражка с коротким нахимовским козырьком...
