Подняли их почти сразу, как только рассвело и через исковерканную, всю в дырах, крышу над головой заползло серое утро. Непонятно что выкрикивающие, но явно на венгерском языке голоса, подкрепленные винтовками с примкнутыми плоскими штыками, выгоняли пленных наружу. Нехотя и не спеша красноармейцы вставали и понуро тянулись к выходу. Раненых не бросали — поддерживая, выводили вместе со всеми. За ночь отоспался и кое-как пришел в себя даже майор Павликов и сейчас смог, правда, подпертый с двух сторон бойцами, на своих двоих выйти на свежий воздух. Рядом с ним держалась обхаживавшая его вчера молодая женщина-врач с застывшим в печальной гримасе, но все равно красивым лицом; к ней, как цыплята к наседке, жались еще несколько женщин в армейских шинелях и телогрейках.
Поднявшийся на ноги Голощапов мельком глянул на мертвого сержанта. Так сразу и не скажешь, что мертвый. Подумаешь, накрыл себе человек лицо пилоткой и спит. Мало ли, что на щеках у него темные потеки крови запеклись, и под задницей расплылась, впитавшись в утоптанный земляной пол, но, так и не высохнув, лужа мочи. Ну, недержание у него ночное. Бывает. Настин взгляд мертвеца старательно игнорировал, обходил вокруг. А ночной добровольный помощник при свете оказался немногим младше голощаповского возраста и такого же примерно роста худощавым пареньком со светлым ежиком под залихватски сдвинутой на затылок пилоткой. Званием он тоже походил на танкиста: его погоны украшали такие же две пары лычек младшего сержанта. Паренек, не вступая в разговор, по-приятельски подмигнул Голощапову и пошел к распахнутым воротам сарая. Олег с неотстающей от него Настей — следом.
Позади кто-то, очевидно, решил разбудить «заспавшегося» сержанта и пихнул его или сдернул пилотку — донеслись удивленно-испуганные вскрики, перемежаемые замысловатыми матерками — вздрогнувшая Настя еще теснее прижалась к плечу Олега.
Среди пилоток и фуражек пленных, уже выстроившихся во дворе, Голощапов заметил несколько родных танкистских шлемов. Он взял Настю за руку и потянул к товарищам, но молоденький чернявый венгр, злобно ощеряясь, больно ткнул его прикладом в бок, отгоняя в конец строя. Спасибо еще, что только прикладом, а не штыком. Пришлось подчиниться. Ночной помощник оказался рядом. Настя, на тихий вопрос Олега, ответила, что видит младшего сержанта в первый раз. Здесь, на ярком утреннем свету и свежем воздухе, уже не чувствовался кошмар ночной расправы и Голощапов решил познакомиться со своим, как он теперь понял, спасителем. Если бы того гада не додушили до конца — и Олегу, и Насте светил бы полный каюк. Однозначно.
— Я — Олег, — негромко сказал он, искоса поглядывая на соседа, — а тебя как звать?
— Миша.
— Спасибо тебе, Миша.
— Да, не за что. Живы будем — сочтемся.
— За нами не пропадет. Ты из харьковского полка?
— А откуда ж еще? Из него родимого. Тебя, «броня крепка», спрашивать не буду — и так все ясно.
— А
— Не-а. И подругу твою в первый раз вижу. Кстати, а звать-величать ее как?
— Настя. Она простая
— Хорошо. Как скажешь. Машинистка, так машинистка. Мне то что? Меня больше интересует вопрос питания. Да и водицы испить бы не мешало. Про курево я уже вообще молчу в тряпочку. Последний раз мне довелось вчера днем покушать — вечером стало уже не до того. У тебя случайно в карманах ничего не завалялось? Хоть сухарика?
— Откуда? Все подчистую немцы выгребли.
— Да-а… Пленили всех немцы, а охранять поставили венгерцев. А немцы, видать, дальше поперли. Ох, они нас вчера и задавили. Просто, как саранча, навалились. А наша доблестная Красная Армия где-то потерялась.
Их малосодержательный треп прервали. Напротив криво сбитого в шеренгу по четыре расхлябанного строя пленных вышло два венгра: один помоложе, без усов и с несколькими серебристыми звездочками на петлицах с узкими галунами, и другой, морщинистый и изрядно потертый жизнью, с голыми петлицами и густыми сивыми усами. Оба придерживали за ремни висящие за плечами винтовки. Молодой, как видно командирского звания, стал что-то непонятное выкрикивать петушиным фальцетом, грозно хмуря густые черные брови. Тот, что постарше, в меру своих куцых возможностей переводил своего начальника, мешая исковерканные русские слова с немецкими и еще непонятно какими. Но в целом суть выступления была понятна. Они все являются военнопленными доблестного королевского гонведа и должны беспрекословно выполнять все требования охраны. За неподчинение — расстрел. За попытку бегства — расстрел. За саботаж — расстрел. За проявление недовольства и спор — расстрел. Сейчас они будут отправлены пешим маршем дальше на запад. Там их ждет лагерь и работа на благо Венгерского королевства. Только безоговорочным послушанием и самоотверженной работой они имеют возможность искупить тот вред, что нанесли Венгрии своим участием в подлом нападении на нее и, кто будет стараться, — имеет шанс дожить до конца войны.
— А кормить нас когда будут? — донесся выкрик из строя, когда пожилой венгр закончил перевод.
