Несколько дней назад наша четверка ездила в штаб дивизии, а на обратном пути мы с Бессаевым сошли с машины в Кушугуме и прошлись по селу. Словоохотливый и общительный Гога моментально познакомился с Двумя девушками. Одну из них — крупную, румяную и чернобровую — звали Катей, другую — бледненькую, худенькую и гибкую, как тростинка. — Галей. Первая работала учительницей в начальных классах местной Школы, а другая была студенткой Харьковского пединститута, приехавшей на каникулы в родное село.
Гога мертвой хваткой вцепился в дородную Катю и не скупился на знаки внимания. А когда мы, договорившись о свидании, шли к переправе, он то и дело повторял:
— Какая девушка! Какая фигура! У нас таких на Кавказе не встретишь!
Завертевшись в ротных хлопотах и заботах, я уже было забыл о свидании. А Гога помнил…
Большого зеркала у нас нет. Поэтому, перед тем как покинуть домик, мы с Гогой придирчиво осматриваем друг друга. Вроде все в порядке: ремни полевого снаряжения плотно облегают наши мальчишеские фигуры, ослепительно блестят сапоги, шевроны на рукавах и скрещенные топорики на петлицах. От нас за версту несет «Тройным» одеколоном.
Однако наш нарядный вид не вызывает восторга у паромщика Пахомыча. Он недовольно бурчит:
— Начались гулянки-свиданки! Но вы не думайте, что я буду катать вас среди ночи туды-сюды. У меня до четырех утра перерыв. И будьте ласковы, не будите меня раньше…
Тут уж ничего не попишешь, и мы, разделившись на пары, гуляем с новыми знакомыми по улицам села, по его роскошным садам почти до рассвета. Перед восходом солнца становится холодно, с реки поднимается туман, на траву ложится густая роса, и озябшие девчата покидают нас.
Месяц спустя я буду старательно вспоминать, о чем говорил всю ночь напролет с милой и нежной харьковской студенткой, не вспомню ни одного слова. ведь каждая фраза, произнесенная в ту ночь, казалась такой важной, такой многозначительной!
Запомнилось другое. Стоило мне попытаться пристроить свою руку на плече девушки, как она гибко ускользала в сторону и строго говорила:
— Убери руку!
Такими неприступными недотрогами остались в моей памяти девушки первых дней войны. Впрочем, не все. Я отчетливо видел, что рука Гоги, шедшего впереди, мирно покоилась на Катиной талии, а иногда соскальзывала на могучее бедро…
Мы спускаемся с косогора на паром, заспанный Пахомыч сердито хмыкает и кряхтя снимает причальный конец со вбитой в берег сваи. Гога становится у борта, тянет на себя мокрый, заржавевший трос, и паром, поскрипывая при каждом рывке, медленно набирает скорость.
В это время с противоположного берега раздается металлический звук, напоминающий не то треск сенокосилки, не то стрекот мотоцикла. Он нарастает, становится все громче — и какое-то мгновение спустя из-за верхушек деревьев выскакивает самолет. Серовато-синий моноплан с четырехгранным фюзеляжем и длинными, как ноги журавля, стойками шасси летит на бреющем полете, в двадцати пяти — тридцати метрах от воды. Несмотря на туман, я отчетливо вижу черные кресты на крыльях и свастику на хвостовом оперении самолета. Больше того, я успеваю разглядеть фигуры двух летчиков.
— Немец! — орет Гога.
Я бросаюсь к нему на помощь и голыми руками начинаю тянуть мокрый, холодный и колючий трос на себя. А самолет взмывает на косогор, делает разворот над селом и возвращается назад. Летчики, видимо, заметили двух людей в военной форме, находящихся на пароме.
Так оно и есть! На этот раз самолет обходит паром с другого борта, с того, у которого отчаянно тянем трос я и Бессаев. А когда он равняется с нами, летчик-наблюдатель, сидящий позади пилота, вытягивает в нашем направлении руку, и треск мотора перекрывают два оглушительных выстрела из тяжелого пистолета. Одна из пуль выбивает щепку из настила парома, другая — уходит в воду, подняв фонтанчик брызг…
Еще секунда-другая — и самолет скрывается за деревьями, чуть левее нашего лагеря.
После подъема я иду к комбату и докладываю о самолете. Подробности «вылазки» я, конечно, опускаю. А Ворон и не интересуется деталями. Он долго молчит, долго раскуривает папиросу и произносит:
— Значит, фронт где-то рядом… Такие самолеты- корректировщики базируются на полевых аэродромах и далеко не летают…
Наконец-то мы снимаемся из лагеря и уходим ближе к фронту!
Я проводил очередные занятия по фортификации.
Мои «старички» под наблюдением сержантов откапывали учебные НИ и пулеметные гнезда, а я лежал в тени деревьев и подремывал. После бессонной ночи слипались глаза.
Но подремать мне не пришлось. Разбудил посыльный из штаба батальона.
— Товарищ лейтенант! Вас вызывает начальник штаба!
Капитан Ситников был явно не в духе. Он сидел за столом, накрытым картой, и нервно, барабанил по ней пальцами. Но, увидев меня, обрадовался, вскочил с места.
