— Задал мне задачку комбат! — сказал начштаба. — Он только что звонил из штаба дивизии и объявил, что вместе с комдивом выезжает на рекогносцировку местности. А мне приказал немедленно написать приказ на марш батальона из Кушугума в Кичкас и раздать его командирам подразделений. Кичкас я на карте нашел, а как писать приказ — ума не приложу! И времени — в обрез. В 16.00 выступаем…
— И я подумал, — после паузы продолжал Ситников, — что приказ сможете написать вы. Как-никак, а вы недавно из училища — и все эти премудрости еще свежи в вашей голове…
Я мог бы ответить, что изучал боевой Устав пехоты только в рамках действий взвода и роты, что все, связанное с командованием батальоном, для меня такой же темный лес, как для него, Ситникова. Но я не хотел расписываться в своей беспомощности. Больше того, мне очень хотелось утереть нос этому штатскому с капитанскими шпалами в петлицах. И я бодро сказал:
— Сейчас сочиним! У вас есть БУП, часть вторая? Если есть, то давайте его сюда!
Обрадованный капитан со вздохом облегчения устремился к книжной полке, на которой стояло несколько десятков уставов и наставлений. А моя уверенность покоилась на том, что боевой устав снабжен приложением, в котором даны примерные приказы на марш, на встречный бой, на оборону и т. д. Таким примерным приказом я и решил воспользоваться.
Минут через сорок приказ был готов. Оставалось только размножить его.
— Молодец! — похвалил меня Ситников и добавил: — А теперь подберите пять-шесть грамотных бойцов, возьмите полуторку и выезжайте в Кичкас. Там вас будет ожидать комбат. Вы поможете ему подобрать квартиры для личного состава. А насчет своей роты не беспокойтесь. Ее на марше возглавит начхим. Все равно он ничего не делает…
Тут Ситников был прав. Каждой части по штату полагался начальник химической службы. У нас эту должность исполнял мой ровесник Костя Рыбкин — застенчивый и веснушчатый лейтенант. Занят он был буквально два часа в сутки. Проведет занятия в одной из рот, расскажет о свойствах отравляющих веществ или поучит пользованию противогазом и слоняется по лагерю, страдая от безделья. Начальство стремилось хоть как-то загрузить штатного бездельника, но это не всегда удавалось…
…И вот я иду вдоль длинной колонны повозок, загруженных шанцевым инструментом, сборными деталями понтонов, ящиками с противотанковыми и противопехотными минами. Батальонный обоз готовится к маршу: ездовые еще раз проверяют сбрую, смазывают тележные оси, закрепляют понадежнее поклажу, кормят перед дорогой лошадей.
У меня на руках все личное имущество: шинель, плащ-палатка и новенький чемодан из фибролита. Явиться к комбату с такой ношей было бы не по-военному. И я ищу повозку, на которую можно было бы пристроить вещи.
— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — слышу я подозрительно знакомый голос за спиной. Неужели опять Синькин? И я не ошибаюсь: на сиденье одной из повозок с огромной цигаркой в зубах сидит именно он. В руках Синькина — кнутовище. Значит, он теперь ездовой.
— Давайте мне ваши вещички, — улыбается Синькин. — Я их надежно упрячу и доставлю к месту назначения…
Он приподнимает крышку сиденья, под которой открывается вместительный ящик, и аккуратно укладывает чемодан, а поверх него — шинель и плащ-палатку.
Я поворачиваюсь и иду к ожидающей меня полуторке, а Синькин, дурачась, кричит вдогонку:
— Не извольте беспокоиться! Все будет в полной сохранности! Как в сберкассе! Тайна вкладов охраняется законом!
Я налегке вскакиваю в кабину полуторки и хлопаю по плечу пожилого усатого шофера:
— Вперед, на Кичкас! Не сегодня завтра мы покажем гитлеровским воякам кузькину мать
Но уже полчаса спустя мое боевое настроение резко пошло на убыль…
Полуторка промчалась мимо обширных садов совхоза имени Сталина, оставила позади Балабино, въехала в город, миновала вокзал, прокатилась по улице Карла Либкнехта — главной магистрали Старого Запорожья — и неожиданно притормозила.
Дорогу нам преграждал пестрый поток беженцев. Десятки тысяч людей, покинувших родные, обжитые места на Правобережной Украине, шли и ехали на восток, и казалось, что этому потоку не будет конца.
Каких только видов транспорта тут не было! И председательские брички, и бригадирские бедарки, и допотопные линейки, и утлые бестарки, и самые обычные крестьянские телеги. Но больше всего было арб — длинных и неуклюжих сооружений, предназначенных для перевозки соломы. На каждой такой арбе размещалось по две-три семьи со всеми ребятишками и со всем скарбом: подушками и перинами, глечиками и макитрами, зеркальными шкафами и никелированными кроватями, поросятами и ягнятами, курами и индюшками. А позади арбы, как правило, была привязана корова: она осторожно ступала по булыжнику шоссе сбитыми в кровь копытами и время от времени протяжно мычала…
А для того чтобы все эти арбы, повозки и тележки могли передвигаться, беженцы приспособили все, что только могло служить тяглом: медлительных и жующих свою бесконечную жвачку волов, красавцев рысаков с конских заводов, разномастных степных лошадей и даже дойных коров.
