— «Не мог»! — повторяет он мои слова. — Запомните: в армии слова «не мог» не существует! «Не мог» равнозначно «не хотел»!
Он круто поворачивается ко мне спиной, долго стоит так, а потом с яростью ломает прутик и отбрасывает его в сторону. Наступает неловкая пауза. Шофер, начавший какой-то треп с бойцами, стоящими в кузове полуторки, испуганно замолкает. Становится отчетливо слышно, как потрескивает остывающий радиатор автомашины, а над крыльцом беспечно чирикает какая-то пичужка.
Но вот комбат поворачивается ко мне, и его голос звучит уже спокойнее:
— Учтите: на следующий раз отдам вас под трибунал за невыполнение приказа! А сейчас займитесь делом! Помещение для штаба и командного пункта я уже нашел. Ваша задача — подобрать квартиры для рот и хозвзвода. Найдите площадку для полевой кухни. Подыщите место для складирования противотанковых и противопехотных мин. Лучше всего где-нибудь в лесопосадке. Отройте небольшой погреб для хранения капсюлей и взрывателей. Все! Вечером доложите! Выполняйте!
— Есть! — с облегчением выдыхаю я и поворачиваюсь лицом к полуторке: —Лесовик! Непейвода! Ананчук! Козолуп! За мной!
Бойцы дружно вываливаются из кузова автомашины. А я думаю о том, что Ворон шутить не любит. Суровый мужик! Но к моему прежнему чувству восхищения «военной косточкой» прибавляется почему-то чувство горечи…
Куда только не забрасывала меня судьба в годы войны и сразу после нее! Мне приходилось подниматься к ледникам Альп и ездить на собачьих упряжках по колымской тундре, нежиться на пляжах Крыма и рыбачить в окрестностях Беломорска, бродить среди вековых сосен по прибалтийским дюнам и нести службу в продуваемом всеми ветрами крошечном домике на берегу Татарского пролива. Тысячи городов и городков, сел и поселков, железнодорожных станций и морских гаваней остались за моей спиной. Названия многих населенных пунктов выветрились из памяти.
Но Кичкас я не забуду никогда!
Он ничем не знаменит, этот поселок на правом берегу Днепра. Правда, два века назад здесь денно и нощно несли дозорную службу передовые разъезды запорожцев. А когда в степи появлялась вражеская конница, над холмами Кичкаса поднимались к небу столбы дыма от костров, разложенных дозорными. И тогда на Хортице тревожно гудел набат, созывающий обитателей острова под знамена Запорожской Сечи…
Позднее, когда российская императрица приказала сровнять Сечь с землей, здесь стоял богатый казачий хутор. А в тридцатых годах нынешнего столетия сюда пришли строители Днепрогэса и в короткий срок возвели несколько десятков однотипных домиков для иностранных специалистов.
Днепрогэс построили, специалисты разъехались, и в уютных домиках, окруженных садами и цветниками, поселились сотрудники опытного хозяйства одного из научно-исследовательских институтов. Я до сих пор убежден, что хозяйство специализировалось на селекции томатов. Во всяком случае, где бы мы ни ставили мины в те дни, повсюду были плантации, усыпанные крупными, багровыми помидорами. Разломишь, бывало, такой помидор — и мякоть на изломе серебрится инеем…
Я не знал тогда, что пройдет несколько дней — и от этих богатых плантаций не останется и следа. Спелые красавцы помидоры будут втоптаны в чернозем солдатскими сапогами, иссечены в буро-багровое крошево разрывами снарядов и мин и густо перемешаны с человеческой кровью…
Кичкас я никогда не забуду, потому что здесь я многое испытал. Тут я пошел в первый бой и увидел первого живого немца. Тут я первый раз увидел, что могут сделать с беззащитным человеческим телом пули и осколки, и услышал, как истошно кричат от боли люди, как надрывно ржут раненые лошади…
В Кичкасе я испытал первую любовь. Если, конечно, можно назвать любовью случайную и короткую встречу с молодой, пылкой и не очень серьезной женщиной.
Август уже перевалил за середину. Население Кичкаса увеличилось в несколько раз. Он кишит, как развороченный муравейник. Кроме нашего батальона и взвода артиллерийской разведки, занятого поиском удобных огневых позиций, в поселке полным-полно штатских — женщин, стариков и детей. Это — беженцы, которые никак не решаются переправиться на левый берег Днепра и ждут-надеются, что наши войска вот-вот погонят немцев назад, на запад.
Возле каждого дома можно увидеть телеги с задранными оглоблями, арбы со снятыми дышлами. Беженцы ютятся в сараях, беседках и на сеновалах, некоторые из них соорудили шатры из рядна, одеял и других попавших под руку материалов. А многие спят прямо под открытым небом — вернее, под деревьями в садах и посадках вдоль дорог.
Наш батальон живет строго по распорядку дня, предусмотренному уставом. После подъема и завтрака роты направляются в степь, где весь день занимаются закладкой минных полей. Обед доставляется прямо к месту работы, а вечером запыленные и прокаленные солнцем бойцы возвращаются в поселок. Потом — ужин, свободное время и отбой. Все это очень напоминает размеренную жизнь войск в летних лагерях. Только мины, которые мы ставим в степи, отнюдь не учебные…
