Но счастливчиков, обладавших живым тяглом, было гораздо меньше, чем тех, кто нес или вез все свое имущество на себе. Одни катили пожитки на тачках, другие — в детских колясках, третьи приспособили для этой цели садовые тележки, на которых обычно развозят навоз. Однако еще больше было таких, кто обходился без всяких подручных средств. Эти несли все, что смогли унести, в рюкзаках, вещмешках, чемоданах.
Вот с кабиной нашей полуторки поравнялся худой и небритый старик. Несмотря на августовскую жару, он был одет в зимнее пальто и шапку-боярку. Обливаясь потом, старик упрямо толкал впереди себя скрипучую тачку с налипшими на борта ошметками навоза. А на тачке, поверх покрытой пыльным пледом поклажи, лежала стопка книг, перевязанная шпагатом.
Я бросил взгляд на обложку верхней книги и прочел: «Фармакология. Санкт-Петербургъ. 1913 год». «Аптекарь!» — догадался я.
Следом за аптекарем шел и беззвучно плакал босой деревенский мальчик лет шести. Он волок огромный чемодан, перепоясанный алюминиевой проволокой. Через несколько шагов мальчик перекладывал чемодан из руки в руку и упорно волок его дальше, цепляя днищем за булыжник. И каждый раз, когда мальчик чиркал чемоданом по дороге, испуганно вздрагивала его мать — крупная, чернобровая украинка, шедшая в трех шагах позади. Но помочь сыну она не могла: одной рукой она прижимала к груди младенца, а другую оттягивал большущий узел, из которого торчала бутылочка с соской…
Мужчин среди беженцев почти не было: большинство мужского населения Правобережной Украины было либо призвано в армию, либо уже эвакуировалось на восток с тракторами, комбайнами или скотом.
И тут я заметил, что яркий августовский день померк, потускнел: лучи солнца плохо пробивались сквозь марево пыли, поднятой тысячами колес и ног. Ни на минуту не стихал своеобразный гул, кудахтали куры и гоготали гуси, блеяли овцы и визжали поросята, мычали коровы и изредка пронзительно и тревожно ржали кони.
И только люди — даже дети! — молчали. Они шли и ехали, глядя в землю, и лишь время от времени кто-нибудь поднимал голову, молча оглядывался и спрашивал глазами: «Куда это меня занесло?»
На развилке дорог, у въезда в Старое Запорожье поток беженцев встречал заслон из милиционеров в касках с винтовками за спиной. Они должны были следить за тем, чтобы никто из пришельцев с правого берега Днепра не проник в город, и направлять их в степь, в объезд.
Но милиционеров просто не замечали, никто не тревожил их ни просьбами, ни протестами, ни вопросами…
Река неизбывного людского горя медленно текла по проложенному кем-то руслу.
Полуторка, то и дело сигналя, осторожно пробирается сквозь встречный поток беженцев, а я мысленно рисую сердитое лицо комбата, который уже третий час ждет меня на правом берегу, в неведомом мне Кичкасе. Судя по карте, дорога должна была отнять не более тридцати — сорока минут, а я уже два часа пробиваюсь через заслон, через водоворот лошадей, людей, тачек и повозок. Полуторка ползет со скоростью пешехода, а иногда надолго застревает во встречном потоке. В таких случаях мне приходится выходить из кабины и, где просьбами, где угрозами, прокладывать себе дорогу.
Наконец пытка медленной ездой заканчивается, наша машина въезжает на большую круглую площадь и скатывается вниз, на плотину Днепрогэса. Здесь бойцы роты НКВД, охраняющей гидростанцию, навели относительный порядок: по одной половине проезжей части идут воинские грузовики и повозки, а по другой навстречу им движется поток беженцев. Шофер облегченно вздыхает и прибавляет газу…
Днепрогэс! Широкая проезжая часть на гребне плотины, длинная галерея стальных ворот верхнего бьефа да отполированные до блеска глыбы камня, торчащие из-под воды далеко внизу, — вот, пожалуй, и все, что я уношу в своей памяти после первой и быстротечной встречи с этим легендарным сооружением. И еще — надолго остается потом в ушах яростный рев воды, падающей на бывшие пороги из открытых шлюзов…
Шофер, видимо, из местных. Он хорошо знает дорогу, уверенно ведет машину по улочкам какого-то поселка, и через несколько минут полуторка останавливается у двухэтажного здания из красного кирпича. Над деревянным крыльцом висит голубая вывеска, которая начинается словами: «Опытное хозяйство…» Дальше идут буквы помельче — и ничего не разберешь.
Я не ошибся. Комбат уже кипит, как самовар. Он нетерпеливо ходит взад-вперед возле крыльца и свирепо хлещет по голенищам сапог ивовым прутиком. Увидев знакомую полуторку, Ворон останавливается, одергивает гимнастерку и выпрямляется. «Будет серьезный разговор», — решаю я и пулей лечу к крыльцу.
Не дослушав до конца мой рапорт о прибытии, Ворон резко обрывает меня:
— Где вы пропадали? Я жду вас три часа. Мне давно пора быть в штабе дивизии. Послал же бог помощничков на мою голову!
— Простите, — говорю я. — Но я не мог…
Я хочу сказать, что мне помешал поток беженцев, двигающийся в хаотическом беспорядке, что я не имел права ехать по головам и давить колесами измученных женщин, детей и стариков, но Ворон снова перебивает меня.
