— Заберешь эту падаль с собой, — говорит Унтерштаб. — А дежурному по главным воротам доложишь, что этот дерьмо-поляк был убит при попытке к бегству. Ясно?
— Так точно! — отвечает Роберт.
В это утро лагерный механизм впервые за много лет дал осечку. Не было ни утренней поверки, ни построения на работу. Поэтому после завтрака многие заключенные завалились спать. Каждый знал, что надвигаются большие события, но почему не поспать про запас, если представилась такая возможность? Этому учил лагерный опыт.
Но поспать никому, кроме самых хладнокровных, не удалось. Оставаться в бараке было опасно: казалось, что начинается землетрясение и вот-вот рухнет крыша. Все подозрительнее и громче скрипели стропила, дугой прогибался потолок, а сверху доносились возбужденные голоса и шарканье шагов.
Барак быстро пустел. С опаской поглядывая на потолок, покинули его и мы с Борисом. Вышли на крыльцо и ахнули. На крышах всех бараков, вглядываясь в даль и громко переговариваясь между собой, стояли десятки заключенных. А к ним карабкались все новые смельчаки. Я говорю «смельчаки» потому, что охрана могла в любой момент открыть огонь по узникам, нарушившим порядок. В лагерной комендатуре еще торчали эсэсовцы. Но на дорожках и вышках несли вахту старички пожарники из Вены, заменившие ушедших на фронт охранников. И заключенные — из тех, что понахальнее, — орали им с крыш:
— Ну как там? Не видно?
Старички виновато улыбались и разводили руками: мы, мол, ни при чем…
Ждали американцев. Они были где-то рядом, в десяти — пятнадцати километрах от Гузена. В лагерной канцелярии, где обосновался Интернациональный комитет, уже составляли список ораторов для предстоящего митинга по поводу освобождения.
Когда я заглянул в канцелярию, ко мне подошел Станислав Ногай, ухватил за рукав и отвел в сторону.
— От русских выступишь ты, — сказал он. — Ну, скажешь…
— Ничего я говорить не буду! — отрезал я. — Во- первых, меня никто не уполномочивал. А во-вторых, в лагере есть русские постарше меня и возрастом, и чином. Вот с ними и договаривайтесь…
— Ну, мы-то знаем… — сказал Ногай, прислушался и замолк.
Я так и не узнал, что он хотел сказать дальше. За окнами канцелярии неожиданно возник тысячеголосый рев. Бесчисленное множество человеческих глоток исторгало звуки на разных языках, и они сливались в грохот, подобный рокоту океанского прибоя в девятибалльный шторм.
Я глянул за окно и невольно улыбнулся. Старички пожарники покорно тянули вверх, в голубое майское небо, дрожащие руки…
Я вышел из канцелярии и чуть было не споткнулся о старика немца с красным треугольником. Он сидел прямо на земле, плакал и неумело растирал кулаком слезы по морщинистому лицу.
— Тринадцать лет я ждал этого момента, — жалко улыбаясь, сказал он мне.
— Ничего! Теперь все позади, — успокоил я старика и тут же полетел на землю, сбитый сильным ударом сзади.
Надо мной наклонился поляк в начищенных до блеска ботинках:
— Сукин сын! Почему ты в шапке? Ты что, не слышишь гимна?
И в самом деле, около полусотни поляков, сбившись в кучку, нестройными голосами пели: «Еще Польска не сгинела…»
Я вскочил на ноги и помчался к колючей проволоке. Мне было жаль времени. Да и момент для объяснений с поляками — приверженцами Миколайчика был явно неподходящий…
Я хочу рассказать о Старом турке. Поэтому не буду подробно описывать, как два танка с белыми звездами на броне взломали лагерные ворота, как американские солдаты, стреляя вверх из пистолетов, отгоняли заключенных подальше от ворот. Скажу только, что, сняв крышку со стола в ближайшем бараке, я проделал проход в проволоке, по которой еще пульсировал ток, и побежал к оружейному складу, в казарменный городок СС…
В лагерь я возвращался, сгибаясь под тяжестью оружия. На мне висело семь автоматов с магазинами, за поясом торчало четыре «вальтера», а карманы куртки и брюк были до отказа набиты пистолетными обоймами и гранатами.
Через ту же дыру в проволоке я вернулся в жилой лагерь. Здесь творилось нечто невообразимое. С ведрами, мисками и разной другой посудой бежали в сторону кухни доходяги, а навстречу им уже не спеша шли со своей добычей «счастливчики», опередившие их. То и дело впереди слышались крики:
— Держи его! Стой!..
И тут же на перекресток, дико озираясь по сторонам, выскакивал какой-нибудь капо из «зеленых». А на него, размахивая палками, ножами и просто кулаками, накатывалась толпа узников, жаждущих мести…
Со стороны плаца, от главных ворот все еще доносились нестройное пение и звуки пистолетных выстрелов.
Отбиваясь от желающих получить пистолет или автомат, я кое-как добрался до своего барака, где меня ждали Борис, Виктор и другие ребята из подпольной группы. Когда я раздавал оружие, то почувствовал, что в мою спину устремлен чей-то сверлящий взгляд. Я резко обернулся и встретился глазами со Старым турком. Он сидел на своем обычном месте.
