Судя по всему, гитлеровцы располагали точными разведданными о расположении наших войск. На рассвете 18 августа они открыли плотный артиллерийский и минометный огонь по позициям стрелковых полков. Однако 150-миллиметровые пушки и батальонные минометы обстреливали не всю линию обороны. Они обрушили сотни снарядов и мин на полотно железной дороги Никополь — Запорожье, на села Бабурка и Верхняя Хортица. Именно тут стыковались позиции 965, 963 и 961-го полков, именно тут было легче всего проделать бреши в обороне.
Особенно сильный обстрел пришелся на долю Верхней Хортицы, где примыкали друг к другу позиции 961-го полка и народного ополчения.
Потом гитлеровская артиллерия перенесла огонь в глубь обороны и начала бить по окопам, занятым батальонами НКВД. А на участки, подвергнутые интенсивному обстрелу, двинулась пехота.
Немецкие автоматчики шли по кукурузным полям и томатным плантациям во весь рост, закинув каски за головы, расстегнув воротники мундиров и закатав рукава. У многих на груди сверкали ордена и медали, полученные после боев во Франции, Греции и Югославии.
К исходу второго часа боя гитлеровцам удалось расчленить нашу оборону на несколько отдельных узлов сопротивления, и теперь каждый полк вел бой самостоятельно, без связи с соседями. А гитлеровские автоматчики, просочившиеся в бреши на стыках обороняющихся полков, с ходу атаковали позиции батальонов НКВД.
Первым дрогнул 961-й полк. Напрасно командир полка подполковник Леонтович пытался навести порядок и посылал в роты одного за другим работников штаба. Незадолго до полудня, не выдержав натиска немецких автоматчиков, откатилась из своих окопов одна рота, за ней — другая… А спустя полчаса полк превратился в две неуправляемые толпы, которые, теряя оружие и снаряжение, бросая раненых и убитых, мчались по степи. Одна толпа направлялась к мосту, соединявшему правый берег Днепра с островом Хортица, другая — числом поменьше — к поселку Кичкас. Дрогнули и побежали к Днепру ополченцы, начал загибаться правый фланг 963-го полка. И единственной преградой на пути немецких автоматчиков, рвавшихся к Днепрогэсу, оказался наш саперный батальон…
Однако обо всем этом я узнал много лет спустя. А в то ясное утро я, подражая комбату, браво вышагивал по двору штаба, нетерпеливо бил ивовым прутиком по голенищам сапог и поторапливал шофера Леню, заправлявшего нашу дряхлую полуторку. Я не имел ни малейшего представления о том, что происходит на правом берегу Днепра.
Наша полуторка на предельной скорости мчится по плотине Днепрогэса. На проезжей части — ни души. Только два бойца в фуражках с голубым верхом и алым околышем угрюмо и озабоченно катят по пешеходной дорожке станковый пулемет «максим».
Сразу же за Кичкасом мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль посадки, и здесь на полуторку обрушивается минометный огонь. Мины падают справа, слева и впереди. Судя по всему, нашу машину засек «костыль» — немецкий самолет-разведчик.
До линии окопов остается всего каких-нибудь 300–350 метров, когда впереди, буквально в двух шагах от полуторки, вспыхивает белое пламя и град осколков загибает переднюю часть капота, вдребезги разбивает ветровое стекло и насквозь прошивает дерматиновую крышу кабины. Но мы с шофером обходимся без единой царапины: нас заслонил радиатор машины.
Я молнией вылетаю из кабины и кубарем качусь в придорожную канаву. Спустя мгновение рядом тяжело плюхаются Лесовик и Белоус. Секундой позже в канаву скатывается шофер.
— Раненых нет? — спрашиваю я.
— Нет! — отвечает Лесовик.
— Тогда слушайте приказ. Остаетесь с машиной. Постарайтесь затолкать ее в посадку. Старший — Лесовик!
Некоторое время я ползу по канаве, потом вижу впереди фуражку комбата, выскакиваю и перебежками бегу по полю, усыпанному крупными, сочными помидорами…
Падая и вставая каждые шесть секунд, продвигаюсь к окопу, из которого видна знакомая фуражка комбата Он у нас один ходит в фуражке. Остальные — в пилотках. На бегу я успеваю заметить, что батальон хорошо организовал оборону, что бойцы успели отрыть ячейки для стрельбы с колена, а некоторые даже для стрельбы стоя. Однако стрелять не из чего: в батальоне всего полтора десятка винтовок да четыре револьвера. Но из окопов, протянувшихся на добрый километр, торчат сотни голов. И это, видимо, сдерживает немецких автоматчиков, засевших в кукурузе, в полукилометре от линии нашей обороны. Они не решаются атаковать малыми силами и ждут подкрепления. А может быть, боятся мин? Мы их понаставили в округе густо…
Над окопами, по-мотоциклетному потрескивая двигателем, кружит «костыль». Он корректирует огонь артиллерии и батальонных минометов. В воздухе то и дело раздается пронзительный вой, который заканчивается хлопком разрыва, и над линией окопов появляется желтоватое облачко. Кто-то истошно кричит:
— Санитары! Сюда!
Наше счастье, что гитлеровцы считают только головы…
