Я опускаю лезвия ножей на нужный уровень и медленно кружу по газону. А папаша Кнудль, расстегнув воротник форменного мундира, тихо подремывает на прочной, сделанной на века скамье. Он знает, что я никуда не денусь. В полуденные часы на главной площади города уйма народу. разных направлениях ее пересекают и брюхатые бауэры, и поджарые чиновники местных учреждений, и солдаты-отпускники, и мускулистые парни из «Арбейтдинста», и шустрые подростки из «гитлерюгенда».
Жарко. Поэтому я стараюсь не задерживаться на освещенной солнцем части газона и — наоборот — как можно медленнее двигаюсь в тени. Стрекочет косилка, дремлет мой конвоир. Но бензин военного времени не отличается высокой очисткой, и время от времени косилка оглушительно чихает. Папаша Кнудль вздрагивает, открывает глаза, а затем снова погружается в дрему. Господа из гестапо и уголовной полиции, видно, не дают выспаться и ему…
Часы на башне собора отбивают четыре коротких и один протяжный удар. Ровно час дня. Порозовевший папаша Кнудль встает со скамьи и машет мне рукой:
— Все! На сегодня достаточно…
Я возвращаю косилку служителю, и мы идем в тюрьму. У дверей канцелярии стоит фрау Гертруда. Она уже разнесла по камерам обеденный суп и теперь ждет, когда арестанты пообедают, чтобы собрать вылизанные до блеска миски.
Папаша Кнудль впускает меня в камеру, но я останавливаюсь на пороге и говорю ему:
— Айн момент!
Я уже заприметил, что на крышке параши стоят две пустые миски. Значит, Сашка уже успел проглотить мой обед. Я иду в угол и приподнимаю тюфяки. Так и есть! Там, где лежал хлеб, остался лишь пожелтевший клочок газеты.
— Господин управляющий! — говорю я. — Этот парень съел мой хлеб и мой суп…
И тут папаша Кнудль, который сам не прочь поживиться за счет арестантов, начисто теряет дар речи. Такого грубейшего нарушения порядка в его образцовой тюрьме еще не бывало! Он молча багровеет, вглядываясь в лицо моего соседа. Потом выдавливает из себя только одно слово:
— Вор!
А затем устраивает нечто вроде короткого показа тельного процесса. Зазывает в камеру жену и сына и, гневно указывая на побледневшего Сашку пальцем, рокочет зычным унтер-офицерским баритоном:
— Полюбуйтесь на вора! Он сожрал обед и хлеб своего товарища!
Употребив несколько раз слова «свинья» и «собака» в сочетании со словом «камерад», папаша Кнудль поворачивается к Бруно:
— Отведи его в угловую камеру. В ту сырую…
Порядок есть порядок! Поэтому обеда, взамен Сашкой, мне не приносят. Порция выдана, порция съедена, а кто ее съел — не так уж важно! Однако после двух часов работы на свежем воздухе у меня в животе. Но в общем я доволен. Как-нибудь до дотерплю, зато я избавился от чересчур любососеда.
Поздно вечером в моей камере появляется папаша Кнудль. Он приносит с собой лестницу-стремянку; карабкается на нее и долго ощупывает и расшастальные прутья оконной решетки. Потом спускается и говорит:
— Вынеси три тюфяка в коридор.
Я выношу три тюфяка из камеры и аккуратно укладываю их один на другой справа от двери. Перед тем как захлопнуть за мной дверь, старик говорит:
— Порядок есть порядок!
В его металлическом баритоне звучат нотки сочувствия. Он знает, что завтра меня поведут в суд. А я этого пока не знаю…
Бледная женщина с усталыми глазами кладет на стол захватанную пальцами Библию и поворачивается ко мне. Дорогой и строгий коричневый костюм на ней как-то не вяжется с ее неуверенными движениями.
— Я назначена вашей переводчицей, — на чистом русском языке говорит женщина. — Только что я дала присягу и поклялась в том, что буду точно переводить каждое ваше слово… — Женщина делает короткую паузу и продолжает: — Ваше дело будет рассматривать выездная сессия Баварского уголовного суда в составе председательствующего… членов судебной палаты… при секретаре… Государственное обвинение поддерживает прокурор… — Она скороговоркой перечисляет звания и фамилии…
Я сижу на скамье подсудимых между двумя рослыми унтер-офицерами в мундирах тюремного ведомства и пытаюсь отгадать, кто из моих судей носит смешную фамилию Кацнасе. Тот, который сидит справа от председателя? Или слева? Такой уж у меня характер: даже в самой опасной ситуации мне порой становится смешно.
Впрочем, отличить господ судей друг от друга очень, нелегко. Все трое — дряхлые старички, и все трое обладают огромными лысинами. Зато господин прокурор отличается густой седой шевелюрой, которой он эффектно потряхивает, склоняясь над бумагами.
А секретарша? Секретарша — хорошо ухоженная девушка. Она одета, как и все члены суда, в лиловую, бархатную мантию. Только орел со свастикой у поменьше, чем у судей и прокурора.
Время 11 часов дня. Яркое августовское солнц брызжет сквозь высокие сводчатые окна судебного зала. Даже не верится, что в такой погожий солнечны день меня опять поведут в тюрьму. И я стараюсь не думать об этом…
Начинается предварительный допрос обвиняемого Вопросы и ответы следуют один за другим.
— Фамилия?
— Кудратов…
— Имя?
— Владимир…
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот двадцать пятый…
— Место рождения?
— Украина. Запорожье.
— Род занятий?
