— Фамилия? — спрашивает председатель.
— Вольф.
— Имя?
— Зепп.
— Род занятий?
— Лесник…
Ах вот оно что! Я помню то прохладное июльское утро в горах…
— Это случилось в июле, в начале июля, — скороговоркой поясняет лесник. — Мы с Ральфом вышли на обычный обход…
— Простите, с кем? — спрашивает прокурор.
— С Ральфом. С собакой…
— Ясно! Продолжайте, — недовольно морщится председатель.
— Так вот, — говорит лесник, — вышли, прошли по трем делянкам и вернулись. Еще далеко от дома я заметил неладное: дверь, которую я закрывал на замок, была открыта настежь. Мы вошли в дом, и первое, что я увидел, была сковородка. Значит, кто-то ел в нашем доме. А потом оказалось еще хуже. Письменный стол моего сына Адольфа…
— А где сейчас ваш сын? — спрашивает прокурор.
— Он учится в школе младших фюреров СС в Регенсбурге, — отвечает старик и растерянно замолкает.
— Продолжайте! — говорит председатель суда.
— Стол моего сына был взломан. Пропали три тысячи марок. Кроме того, из платяного шкафа исчез лучший костюм моего сына… Костюм, на котором он носил партийный значок…
— Поглядите на обвиняемого, — приглашает прокурор. — Узнаете костюм?
— Да! — отвечает лесник. — Это костюм моего Ади…
— Однако, — перебивает на этот раз председатель — у обвиняемого при задержании на границе не было ни денег, ни значка…
— Так ведь он мог их выбросить! — горячится прокурор.
Значит, пронесло! Ни старик, ни судья ни словом не обмолвились о пистолете, который лежал в ящике стола. Видимо, лесник хранил его незаконно. Прокурор произносит обвинительную речь, я отказываюсь от последнего слова, и суд удаляется на совещание.
Потом суд возвращается, все встают, председатель зачитывает приговор и говорит переводчице:
— Объясните ему!
— Вас приговорили, — переводит усталая русская женщина, — к двадцати годам каторжной тюрьмы. Вам это понятно?
— Понятно! — говорю я. — Но переведите господам судьям, что я удивлен. Неужели эти люди всерьез верят, что я отсижу двадцать лет? Для этого надо, чтобы Германия выиграла войну…
Пожилая усталая женщина печально качает головой, но добросовестно переводит мой ответ. Три лысых головы склоняются друг к другу. Потом переводчица, не глядя на меня, сообщает:
— Суд, посовещавшись на месте, решил добавить к установленному сроку лишения свободы еще шесть месяцев каторжной тюрьмы. Эта дополнительная мера наказания мотивируется неуважением обвиняемого к суду…
Весь день я хожу взад-вперед по камере. Шесть шагов от двери до окна. Поворот. Шесть шагов обратно. Поворот. И снова шесть шагов от двери до окна…
Трижды в день — утром, в полдень и вечером с сухим металлическим треском распахивается квадратное оконце, проделанное в двери. Чьи-то бледные руки с длинными грязными ногтями суют в окошко дымящуюся миску с кофе или овощным супом. Одновременно кто-то с сильным акцентом говорит:
— Эссен!
Наскоро проглотив горячую жижу, я продолжаю ходить по камере. Шесть шагов от двери до окна, шесть шагов — обратно. Мне очень хочется устать. Устать так, чтобы после отбоя сразу же свалиться на тюфяк и мертвым сном.
Вот уже которую ночь я не сплю.
Во-первых, меня всерьез тревожит мое новое положение. Почему вдруг в тюрьме Мюнхен-Штательхейм для меня не нашлось другого места, кроме нулевого где содержатся смертники, ожидающие исполнения приговора? Не вынесло ли по моему делу гестапо закрытый приговор? Ведь такие вещи — не редкость в ведомстве Гиммлера.
Правда, угрюмый надзиратель, препроводивший меня в камеру, буркнул что-то насчет того, что это временно, что тюрьма забита до отказа. Но такое объяснение не очень успокоило.
Я не могу заснуть еще и потому, что ночью…
Ночью, когда за окнами тюрьмы замирает громадный европейский город, в коридорах воцаряется звонкая и чуткая тишина.
Каждый посторонний звук воспринимается не только ушами, но и всем телом.
Вот гулко звучат тяжелые шаги, сопровождаемые ритмичным позвякиванием металла. Это надзиратель цокольного этажа со связкой ключей в руке совершает обычный ночной обход.
А вот где-то далеко раздается сухой, похожий на выстрел треск, и эхо долго не смолкает под сводами многочисленных коридоров. Однако ничего особенного не произошло: это тюремный уборщик — хаузкнехт — уронил где-то на втором этаже швабру…
Наконец в полночь в тюрьме наступает полная тишина. И опять, как вчера и позавчера, я начинаю прислушиваться. Ага, вот оно…
— Янек, ты не спишь? — раздается осторожный шепот из камеры, расположенной рядом с моей.
— Нет, — доносится из камеры напротив.
— А что ты сегодня делал?
— Да ничего. Как всегда. Думал…
Наступает длительная пауза. Потом шепот доносится из камеры, расположенной по ту сторону коридора:
— Франек, а Франек?
— Что?
— Я очень устал… Хоть бы скорее…
— Устал или боишься?
— Не знаю. Наверное, боюсь…
— Бояться не надо. Этим делу не поможешь.
Уже не первый раз я вслушиваюсь в ночные разговоры моих соседей. И хотя я ни разу не видел их в лицо, хотя многое в их беседах из-за недостаточного знания языка остается для меня непонятным, я уже имею о них довольно полное представление.
