Мой сосед справа — чех. Зовут его Франтишек. По всей вероятности, он молод. Но, судя по разговорам, его не страшит предстоящая казнь. Он знает, на что шел.
…Однажды средь бела дня в окно немецкого офицерского казино, расположенного в центре Праги, одна за другой влетели две самодельные бомбы. Два оглушительных взрыва подняли на ноги весь аппарат гестапо и СД протектората. А спустя несколько дней гестаповцы напали на след человека, бросившего бомбы. Им оказался Франтишек.
Судили Франтишека одного. Четыре месяца его обрабатывали в гестапо, но он не выдал своих товарищей. И даже сейчас, в тюрьме, за несколько дней до казни, он предпочитает рассказывать о прошлом только так:
— Один товарищ следил за кафе, а другой принес мне взрывчатку… Кто и где добыл ее, я не знаю…
Мой сосед напротив — поляк Янек. В 1940 году он был насильно вывезен в Германию и стал работать у зажиточного крестьянина. Хозяин смотрел на Янека как на рабочую скотину, обзывал его польской свиньей, при каждом удобном случае пускал в ход кулаки. А когда хозяин в очередном припадке злобы запустил в Янека вилами, терпение поляка иссякло. Он перехватил на лету вилы и метнул их обратно. К вечеру хозяин скончался.
И вот теперь Янек часто повторяет:
— Я не хотел его убивать… Это просто нелепый случай. А они мне не верят…
Янек говорит по-польски, Франек — по-чешски. Но они прекрасно понимают друг друга. Позднее я сотни раз видел, как чехи и поляки обходятся без переводчика. А вот со мной братьям славянам труднее. Они несколько раз пытались завести разговор, но ничего путного не получается. Их я кое-как понимаю, а они меня — нет. Но, пожалуй, мне лишь кажется, что я такой полиглот…
Только перед самым рассветом на меня накатывается беспокойный, нервный сон. Я валюсь на тюфяк. Но еще долго сквозь полудрему, сковавшую усталый мозг, я слышу шепот моих соседей.
Я знаю, они будут разговаривать до самого утра, до тех пор, пока тюрьма снова не оживет, пока под ее сводами вновь не зазвучат голоса, звон посуды и шорох шагов.
И это понятно. Считанные дни, а может быть, часы отделяют смертников от той минуты, когда их поведут на смерть. И они используют каждый удобный момент, для того чтобы высказать недосказанное, осмыслить неосмысленное, еще раз оглянуться на свою жизнь, определить ее ценность со стороны.
…Снова наступает вечер. Затихает город за тюремной стеной, замирает жизнь в самой тюрьме. Последние отзвуки минувшего дня — топот шагов и лязг тяжелых дверей, раскатистая брань надзирателя и звон ключей — растворяются и гаснут в гулкой тишине коридоров.
И опять начинается ночная беседа.
— Франек! Франек, ты слышишь?
На этот раз голос Янека звучит как-то особенно тревожно. И, видимо, Франеку невольно передается эта тревога.
— Да, я слышу… Что случилось?
— Сегодня мне принесли необычный ужин. Сегодня я получил…
— Я знаю…
— Что ты знаешь? Ты видел?
— Нет. Но знаю. Сегодня тебе принесли стакан вина и три сигареты.
— Да, правильно. И еще…
— И еще, — нервно перебивает Франек, — бутерброд с колбасой…
— Что это значит?
— Это значит… — Чувствуется, что Франек старательно подбирает нужное слово. — Это значит… сегодня.
— Не может быть! О матка боска!
Надолго воцаряется тишина. Потом говорит один Франек. Говорит быстро-быстро, как бы боясь, что он не успеет сказать самого главного.
— Не надо, Янек! Днем раньше или днем позже…
Я бы очень хотел, чтобы первым был я. Но они рассудили иначе. Я прошу тебя, Янек! Прошу: будь мужчиной… Не вздумай киснуть перед ними…
Только теперь я понял, о чем идет речь. Волна нервной дрожи прокатывается по спине, во рту становится горько. А Франек, торопясь и проглатывая слова, продолжает:
— Если ты будешь плакать или кричать, я не знаю… Нет, ты не сделаешь этого. Ты ведь мужчина. Правда, Янек?
Янек молчит. Слышно, как он тяжело вздыхает. А Франек продолжает:
— Если хочешь плакать, то плачь сейчас. Но только не при них. Понял? Не при них, Янек! Ты обещаешь?
Откуда-то издалека доносится неясный гул. Но вот уже можно разобрать — это звуки шагов.
— Тсс! Они идут, Янек. Ну, ничего… Будь мужчиной!
Франек замолкает. Звуки шагов все ближе и ближе. Идут несколько человек. Идут в строю. Вот шаги уже гремят у самых дверей, и кто-то зычно командует:
— Абтейлунг, хальт!
Грохот кованых сапог обрывается.
Я на цыпочках подхожу к двери и прислоняюсь к ней ухом.
Звенят ключи, щелкает замок, и тот же зычный голос спрашивает:
— Ты готов? Выходи! Быстро!
Я ни разу не видел Янека. Я даже по-настоящему не слышал его голоса: ведь шепот не в счет. И все же я представляю себе, как он, бледный и растерянный, выходит из камеры, как его плотным кольцом окружает конвой. И мне кажется, что сейчас он не выдержит и закричит: «Я не хотел убивать его! Это случайность!»
И я шепчу про себя, повторяя слова Франека: «Янек, не надо! Янек, будь мужчиной…»
И снова под сводами коридора прокатывается зычный голос:
— Ин гляйшрит марш!
Разом грохочут кованые каблуки. И неожиданно над этим грохотом взвивается звонкий мальчишеский голос Янека:
— Прощай, Франек! Прощай, товарищ! Последнее слово Янек произносит по-русски.
