Но Руди был не из пугливых. Слишком часто он видел смерть, слишком много знал о своем шефе. И поэтому он спокойно оборвал эсэсовца:
— Посмотрели бы сами. Ведь большинство инвалидов — русские военнопленные. Народ молодой, зубы здоровые…
Эсэсовец, не прощаясь, зло хлопнул дверью…
Много таких подробностей знал белорус Петр Чуриков, но не успел рассказать о них людям. Его расстреляли 3 мая 1945 года, за два дня до освобождения лагеря.
Глухо гремят деревянные колодки на ногах, в такт их стуку покачиваются согнутые фигуры в полосатых арестантских костюмах.
— Линке, цвай, драй, фир! Линке, цвай, драй, фир!..
Это наш капо по приказу командофюрера пытается привести в порядок «стадо свиней, уродов и недоносков», как называют нас эсэсовцы.
Глухо гремят колодки. Люди в полосатых костюмах бредут как сомнамбулы. Короткое забытье в душном бараке, насыщенном испарениями пятисот человеческих тел, не принесло отдыха. А впереди еще двенадцать часов работы…
И все же нам легче… Наша команда «Санкт-Георгиен» — сто двадцать русских, немцев, французов, поляков и чехов — работает вне зоны лагеря, на строительстве бараков для управленческого персонала. Нам легче, чем тем, кто в каменоломнях. Нас меньше бьют, а на дорогу туда и обратно уходит более двух часов. Мы имеем возможность чуть-чуть отвлечься…
Гремят колодки.
Двадцать четыре пятерки заключенных движутся по дороге, которая извивается между холмов. По обочинам шоссе с карабинами и автоматами наперевес шагают молодые розоволицые эсэсовцы. С хвоста колонны время от времени доносится приглушенное рычание овчарок.
Рядом со мной шагает Владимир — крупный широкоплечий парень. Я не знаю его фамилии. У тех, кто попал в лагерь уничтожения, нет фамилии — есть только номера.
Трудно сложилась жизнь этого двадцатипятилетнего шофера из Пскова. За несколько дней до войны он оказался виновником большой дорожной катастрофы и был осужден. Немцы, оккупировавшие область, освободили его из лагеря и пригласили работать в полицию. В первое же дежурство Владимир распрощался со своими «освободителями» и ушел в лес к партизанам. Позднее, при выполнении боевого задания, он был схвачен гитлеровцами и брошен в тюрьму.
Гремят колодки.
Полосатая колонна в обрамлении серо-зеленых мундиров медленно ползет в гору. Сейчас мы повернем на строительную площадку, окруженную колючей проволокой и сторожевыми вышками.
Ворота остаются позади. Мы выстраиваемся в центре площадки, командофюрер пересчитывает нас, а тем временем часть эсэсовцев взбирается на вышки. Кажется, все в порядке. Командофюрер подносит к губам свисток. Можно начинать работу…
Мы поступаем под начало австрийца в штатском костюме. Он внимательно разглядывает стоящих перед ним заключенных и отбирает двенадцать человек. В эту группу попадаем и мы с Владимиром. Нам предстоит самая тяжелая работа — разгрузка камня.
С утра до вечера, через определенные промежутки времени на стройплощадку приезжает громадный грузовик «шкода», нагруженный камнями. Мы должны за короткий срок успеть разгрузить машину, иначе капо пустит в ход свою метровую линейку, применяемую им то в качестве измерительного прибора, то в качестве дубинки. Впрочем, это не так уж страшно: на каменоломнях правых и виноватых бьют лопатами, кирками и ломами…
Когда грузовик уходит, мы сбрасываем камни в квадратный котлован. И так весь день.
Я работаю рядом с Владимиром. Он сегодня какой- то слишком возбужденный. На его исхудавшем лице появился румянец, глаза блестят. Я спрашиваю:
— Что с тобой?
Он ловко сбрасывает вниз камень и отвечает:
— Эх! Была не была! Сегодня рву когти…
???
— Молчи! — предупреждает он меня.
Действительно, капо уже идет к нам со своей линейкой, а в ворота вкатывается «шкода».
Машину водит старый болезненный австриец в шоферском комбинезоне. Остановив грузовик у края котлована, он обычно не глушит мотора, садится на невысокий штабель досок и, щурясь от солнца, следит за тем, чтобы никто из нас не приблизился к кабине. Мы забираемся в кузов, и камни с хрустом начинают падать вниз.
Старик водитель очень аккуратен. Ровно в одиннадцать часов он достает из кармана комбинезона бутерброд, завернутый в промасленную бумагу. Не замечая наших жадных взглядов, он начинает медленно пережевывать хлеб с сыром. Его челюсти работают с ритмичностью автомата.
Я, стоя в кузове на груде камней, бросаю на него недоуменный взгляд. Неужели он не видит, не сознает, что рядом с ним вечно голодные люди? Выбрал бы себе другое место…
В этот момент громко хлопает дверца кабины, ревет мотор, и грузовик, ошалело заскрипев коробкой скоростей, срывается с места. Резкий толчок выбрасывает меня за борт, на камни…
Уже лежа, я вижу, как грузовик стремительно мчится на колючую изгородь. К реву мотора примешивается беспорядочная стрельба. Еще мгновенье — резкий треск сломанного столба, протяжный звон лопнувшей от удара проволоки, — и грузовик уже мчится по шоссе. К бреши в изгороди, смешно растопырив руки, бежит шофер.
Посреди площадки сиротливо валяются деревянные башмаки да надкусанный ломтик сыра…
