Во время таких прогулок штабсшарфюрер по-своему развлекается. Заметив впереди грузовичок с газогенератором (а в третьем рейхе все бауэры ездили на дровах), он погоняет собак криком, и мощные доберманы оставляют автомобиль далеко позади. Довольный шеф громко хохочет…
Сегодня штабсшарфюрер в благостном настроении. Он только что плотно пообедал в «унтерфюрерхайме» и теперь закурил. А я медленно качу за ним свою тачку, на дне которой лежат метла и совок. Я жду момента…
Меня не интересует шеф собачьей команды. Мне наплевать на его важность и изобретательность. Все мое внимание сосредоточено на сигарете, торчащей в его зубах: докурит или не докурит? Нет, не докурил. Небрежно бросил окурок на газон, окаймляющий барак.
Только этого я и ждал. Я бросаюсь к окурку, хватаю его и прячу под курткой. Под полой у меня — банка из-под консервов, которая висит на шпагате подобно полевой сумке. прячу окурок в банку и снова хватаюсь за тачку.
Сегодня мне повезло: с утра я добыл уже шестой окурок. И хотя я не курю, я очень рад добыче. Вечером, после ужина, я найду уголок поукромнее, постелю куртку, разотру окурки, отделю табак от пепла и бумаги и понесу «товар» на лагерный рынок. А здесь покупателей всегда хоть отбавляй! Истинный курильщик не пожалеет ради горсточки табака ни пайки хлеба, ни порции эрзац-колбасы. Порой мне грустно видеть, как пожилые и неглупые люди готовы отдать все за несколько затяжек ядовитым дымом. Но, как говорят, вольному воля…
Довольный удачной куплей-продажей, я возвращаюсь в свой барак. И тут мой сосед, майор Бурков, как обычно, скажет: «Внимание! Торговец ядовитой слюной прибыл!.. — И добавит: — Ведь каждая сигарета пропитана эсэсовской слюной!»
Майор — маленький, крепкий и кривоногий, настоящий кавалерист! — конечно, шутит. Но воспоминание о его шутке, которую он повторяет каждый вечер, портит мне настроение. Я сам уже понимаю, что делаю что-то не так…
А втянул меня в эту авантюру Петька.
Петьку в Гузене знают все, начиная с лагерфюрера и кончая последним доходягой в каменоломне.
Каждое утро, когда команда за командой, уходя на работу, ныряют в пасть журхауза, все заключенные видят две полосатые человеческие фигуры, застывшие в неподвижности по обе стороны главных ворот. Слева стоит крупный рыхлый мужчина средних лет, справа худенький мальчик лет пятнадцати-шестнадцати. Узник, стоящий слева, — это привратник, по-немецки — «вертнер», в обязанности которого входит открывать и закрывать тяжелые, сколоченные из дубовых досок главные ворота лагеря. По национальности он голландец, зовут его Мартин. Поляки прозвали его «святым Петром».
А мальчик, стоящий слева, — это Петька, лагерный скороход. Телефоном в лагере связаны всего несколько важных точек: штаб комендатуры, пост у главных ворот, казармы, баубюро и «фюрерхайм». Связь между комендатурой и жилыми бараками, между штабом и рабочими командами осуществляется при помощи курьера.
Весь день Петька мотается по всему лагерю. Бежит, вызывает капо или старосту, который срочно понадобился комендатуре, возвращается назад и докладывает дежурному по главным воротам:
— Шон коммт! (Уже идет!)
Вот и вся его работа.
Скороходом я называю Петьку не ради красного словца. На левом рукаве его полосатой куртки, чуть выше локтя, пришита широкая черная полоса, на которой крупными буквами выведено слово «Лойфер». А «лойфер» по-немецки — это бегун или скороход.
Живет Петька в первом бараке, отведенном комендатурой для лагерной элиты: инженеров и чертежников из баубюро, портных и сапожников, поваров и официантов, обслуживающих СС. Он здесь единственный русский, но пользуется благами наравне с остальными: у него отдельная постель, тогда как в других бараках спят на одном матраце по двое. Он спит на простынях под чистым одеялом, да и кормежка у него получше. Но все это — не за особые заслуги. Просто эсэсовцы боятся, что узники, с которыми им приходится вступать в прямой контакт, могут занести заразу…
С Петькой, по лагерным меркам, я знаком очень давно, хотя в действительности срок нашего знакомства не превышает трех месяцев. Пережили мы бок о бок многое.
Мы вместе ожидали отправки в концлагерь в пересыльной камере мюнхенского полицай-президиума. Вместе, скованные одной парой наручников, ехали в пассапоезде и сквозь широченные окна глазели на Вместе задыхались от духоты и жажды в битком набитом людьми товарном вагоне на пути из Зальцбурга в Маутхаузен. Вместе отбывали карантин в пятом блоке Маутхаузена, а потом в деревянных башмаках на босу ногу маршировали при десятиградусном морозе из главного лагеря в Гузен.
вновь прибывших построили на плацу, и перед нами выступил лагерфюрер Зайдлер. Суть его речи сводилась к примитивным угрозам: лагерь — не курорт, и тут живет только тот, кто работает. А тот, кто отлынивает от работы, вылетает в трубу крематория. Третьего не дано: только работа делает свободным.
