Хамадан подошел тихо. Остановился у ее ног. Он окликнул:
— Анка. — Потом еще раз: — Анка.
Она не сводила глаз с лампочки.
Варшавский рванул марлю — Нина не отвела глаза.
Он наклонился к ней:
— Неприятно, мешает?
Она не ответила, смотрела.
Хамадан вышел из палаты, он попросил проводить его к Дееву. Сел рядом с койкой.
— Нельзя к этому привыкнуть.
— И хорошо, что нельзя, — ответил Тарас, — привычка — это смирение.
Сегодня боль донимала его, не отпускала ни на минуту. Он видел, как прошел Хамадан в палату к Нине, ждал его. Если б знали здоровые, как приятно смотреть на них раненым. Красивый, темноголовый человек давно полюбился всем приморцам.
— У него самообладание дервиша и вулканический темперамент, — шутил генерал Петров. — А имя украл у персидского города — Хамадан. Недаром же исколесил он Восток. А все, что мы вобрали в те годы, теперь пригодилось в Севастополе.
Петров долго служил в Средней Азии и слыл знатоком Востока. Он часто встречал Хамадана на переднем крае, то в дивизии Гузя, то у Потапова, на Малаховом кургане, на кордоне Мекензи и охотно беседовал со смелым журналистом. Все это Тарас знал от самого Петрова.
Но с Хамаданом свела комиссара Нина, она притащила журналиста к Дееву еще под Одессой, сразу после тяжелого боя. Нина держала Хамадана за руку и просила Деева разрешить очень важный спор:
— Скажите Хамадану, что земля умеет плакать. Только надо прислушаться…
— Нет, плачут только девчонки, — отшучивался Хамадан.
— Неправда, на войне и взрослый мужчина иной раз уронит слезу. Ну, если друг его умрет, уронит или не уронит? А земля, я сама слыхала, плачет. Может, вы никогда не лежали на земле во время боя? Вы много ездите, были в разных странах. Интересно, как ведет себя китайская земля, когда идет бой? Или что слышно на американской, если выйти в ихнее поле и приложить ухо к земле? Конечно, вам неудобно было, кругом иностранцы, но здесь-то вы спали в окопах. Даже в сказках написано: «И он приложил ухо к земле и услышал…» Первый раз я услышала ее здесь, под Одессой. Может, хорошо слышно только свою землю? Я боялась взрыва мины, упала, прижалась ухом. А еще очень страшно плачет она, когда идут по ней танки. Тогда я ждала, вот-вот они выползут…
Тарас вспомнил тот спор — смешной и серьезный — и ответ Хамадана:
— Мы просто, Нина, это по-разному называем. Я тоже много раз чувствовал, как она содрогается.
— И было вам жутко?
— Да.
Но когда они, все трое, говорили уже о другом, Нина неожиданно перебила:
— Нет, наверное, я еще что-то слышу, чего вы не слышите.
— Обязательно еще что-то, Нина. Каждый и слышит и видит по-своему, — заметил Хамадан.
Тарас припомнил все и сказал Хамадану:
— Трудная у вас профессия. Вы узнаёте так много людей, быстро входите в их жизнь. Запоминаете даже мелочи, как они курят или спорят. Потом жизнь вас сталкивает с ними еще и еще раз, они становятся вам дорогими. Вы узнали, как они дружат, любят, дерутся, а война так много отнимает, и безвозвратно.
Говорить было трудно, боль поднималась к груди, заполняла ее. Тараса лихорадило. Но в соседней палате лежала Нина: она молчала, терпела, уходила, и это было самым главным.
Сейчас оттуда пришел Хамадан. Тарас видел: Хамадан стесняется даже его, Тараса. Стесняется своих целых, здоровых рук, неизраненной головы и не понимает, что очень приятно смотреть на него, даже сейчас полного энергии, на него, который скоро зашагает к выходу из подземелья, чтобы наперекор всему снова встречаться с людьми на передовой.
У Хамадана в руках маленький сверток.
— Что тут у вас?
— Имущество Нины. Принесли сюда, а мне дал посмотреть Борис Варшавский. Сказал: «Она вам доверяла, вы уже писали о ней, наверное, не будет греха, если подержите в руках ее дневничок, ее любимую книгу». А вы как думаете, Тарас Степанович? — Хамадан медленно развернул сверток.
— Эту книгу я ей принес, — тихо сказал Тарас. — В Севастополе все получает особое значение, даже самые обыкновенные поступки. Так и у Нины. Она напоминала мне то Петю Ростова, то порой и Наташу, а вот умирает, как Андрей Болконский, многовато для одного человека, тем более для маленькой одесской девчонки, как она любила называть себя.
Да, он говорил о ней в прошедшем времени, это заметил и Хамадан. Горевал. Чувствовал ее присутствие за стеной, а все-таки говорил так — Нина уходила. Пот крупными каплями выступил у него на лбу.
Хамадан встал, крепко пожал руку:
— Поправляйтесь, Тарас Степанович. Я зайду к Варшавскому, буду читать, хоть и не спросил Нину — ведь она ничего не говорит. А я должен, должен написать.
В кабинете Варшавского на столе грудой лежат его записи, карточки. Хамадан примостился с краю. Он листает страницы ученической тетради, детским почерком в нее вписаны слова Толстого, песня приморцев, черновик письма.
Он берет в руки книгу: маленькую, пахнущую смазкой, исчерканную карандашом, всю в сочувственных надписях пулеметчика.
Нина согласна с офицером четвертого бастиона, она повторяла его слова в дневнике и здесь, на полях книги, восклицает:
«Правильно!»
«Как это верно!»
«И у меня было такое же чувство!»
