— Заберу слуг и поеду в Родовейск, там у меня дела. Вы же знаете мои предприятия: один день пропущу без распоряжений – и все, хаос. Машенька, совсем забыла в суете, письмо от твоей мамы пришло на мое имя.
— И что в нем? — подскочила Марья Петровна.
— Твоя матушка дала разрешение остаться в «Осинках» и принять наследство. Она сама скоро приедет. Надеюсь, мы с ней подружимся, — с надеждой ответила Дольская-Осинина.
Маша прошлась по дому Левецких. Анфилады комнат казались в нем бесконечными, а слуги невидимыми. Экономка, гордая вниманием гостей к «Удолью», рассказала, что особняк строился в эпоху моды на ампир, но английский архитектор сумел вложить в него русскую душу.
И ее, эту душу, Маша смогла почувствовать.
Она знала, что в эту минуту Иван Леонидович просит у Маргариты Романовны разрешения ухаживать за ее племянницей, и тетушка непременно даст согласие. Тетя сама накануне призналась, что пошла бы против Левецких только в одном случае – если бы сама Маша была против.
Теперь оставалось лишь надеяться на благосклонность матушки, которая засобиралась в Приречье из Рязанской губернии. С ней планировали приехать Машины сводные сестры.
Мария фыркнула, представив маму в роскошном особняке Левецких. Ольга Матвеевна могла сколь угодно разглагольствовать о женских свободах, но сама-то вторым браком не пренебрегла и, разумеется, как все матери, хотела пристроить дочь по любви, но и с малостью расчета. Породниться с князьями она и не мечтала. И Мария до сих пор сомневалась бы в возможности союза с Иваном Леонидовичем, если бы не слова князя Андрея Николаевича, сказанные им в их беседе один на один:
— Марья Петровна, внук мой бывает упрям, порывист и вспыльчив, однако душа у него хорошая, чистая. Мы, вдольские князья, выбираем подруг не разумом, но сердцем и данной нам силой, что по сути одно и то же. И если выбрали, не отступимся. Потому мне нужно знать, любите ли вы Ваню.
Маша залилась краской до корней волос, но ответила твердо:
— Люблю. Всем сердцем.
Князь кивнул. Признался честно:
— Не будь в вас вдольской крови и родства с потомками русских витязей, а также непосредственного отношения к равновесной науке, сей брак не состоялся бы. Государыня бы не дала ему совершиться. Однако Государь встал на вашу сторону. Я сам лично отбил телеграмму Его Императорскому Величеству. Михаил Александрович столь радеет за поддержание Равновесия, что немедленно дал согласие.
Счастье казалось Маше абсолютно безмерным. И даже тень Змея не могла его омрачить.
Она бродила по дому в полном блаженстве. Князь Андрей в кабинете пил травяной отвар, приготовленный Любавой, и громкий, несмотря на возраст, веселый голос его разносился по всему дому:
— Душа моя, ты никак меня со свету сжить решила. Хинин! Чистый хинин!
— Это что же такое? — невозмутимо интересовалась ведунья.
— Жуткая горькая гадость, лекарство. Случалось мне принимать его в Африке в молодые годы.
— Значит, вы привычные, — парировала Любава. — Вот и пейте. И знайте: сладкие лекарства по пальцам перечесть можно, а все самое действенное – горькое да кислое.
В гостиной на втором этаже Саша показывала Любушке свои рисунки.
— Ах, какой ежик! — восклицала Любушка. — Как живой! Неужели тебя никто не учил?
— Мамочка, немножко.
— А вышивку свою покажешь?
— Конечно!
Ульяна сидела подле дочери, еще бледная и словно потерянная. Саша бурно радовалась похвале. Из недавних работ у нее имелась целая папка с иллюстрациями к сказкам волшебного фонаря. Сашенька несколько раз просилась с Машей в лес, чтобы посмотреть на настоящих поперечных зверушек, но Уля была категорически против.
Отчего же Томилина так испугалась, услышав о планах Змея? Вряд ли за Машу, ведь ее драгоценная Марья Петровна была теперь под защитой друзей. Неужели…
Стоя у двери в гостиную, Маша нахмурилась и покачала головой. Неужели посетившее ее предположение имеет право на существование? Нужно немедленно поговорить с Улей.
Но Томилина рано ушла спать, и разговор не состоялся. А Маша все меньше сомневалась в своей правоте.
Татарьина поминали в доме Абрамцевых. Из его полка пришло странное письмо, прочитав которое, Лизонька так ничего не поняла. В послании говорилось о каком-то дополнительном расследовании с целью определить личность Николя.
Но зачем было ее определять? Кто мог сомневаться, что погиб именно Николя. В гробу Татарьин выглядел всего лишь чуть более бледным, чем при жизни, а ужасные шрамы на шее были скрыты воротником мундира. Военные чины разрешили друзьям проститься с покойным, но потом гроб забрали и увезли с собой.
Сергей исподволь наблюдал за сестрой. В глухом траурном платье, похудевшая, она казалась совсем больной. Но на Татарьина в гробу Лиза глянула равнодушно, лишь сделала вид, что касается белыми губами чела покойника.
Софья Сергеевна сидела во главе поминального стола и роняла слезы. Все знали, что она недолюбливала Татарьина при жизни, но после смерти (не для нее одной) он обрел некие святые черты, как если бы принес себя в жертву ради спасения Марии Петровны.