Встретимся вчера полностью

– Исправлять ситуацию. – Он переводит дыхание. – Я вот что имел в виду: если ты захочешь поговорить, я готов слушать.

Моя самозащита ослабевает. В его сбивчивой речи есть что-то, что отзывается в моем сердце. Мы еще так мало друг друга знаем. Еще. Я могу продолжать держать дистанцию, потому что мы еще почти не знакомы. Я могу вежливо поблагодарить за внимание и попрощаться. А могу сделать шаг навстречу и открыться. Мое исчезновение не отпугнуло его. Мы еще успеем узнать друг друга лучше, если я позволю.

– Как ты мог убедиться, у меня синдром чувственного искривления времени, – говорю я. – Ты раньше знал?

– Нет. Если папа и знает, мне он не рассказывал.

– А.

Все подтвердилось. Хотя вчерашнее удивление на его лице говорило само за себя. Я продолжаю:

– Мое триггерное ощущение – запах. Иногда, почувствовав запах, связанный с каким-то воспоминанием, я на время возвращаюсь в этот момент в прошлом. Вчера так и случилось.

Он кивает медленно, как будто впитывает мои слова.

– Мы догадались, но не совсем поняли, из-за чего это. Из-за ходу-гваджа?

– Да.

Настраиваюсь отвечать на вопросы. Я не против вопросов, даже ценю их, особенно от людей, для которых что-то значу. Но, как сказал Чун Хо, мы еще так мало друг друга знаем. И я не представляю, как он отреагирует, и не хочу, чтобы он решил, что меня надо исправлять.

Он качает головой:

– Опасная вещь – эти грецкие орехи. Им не стоит доверять. В детстве я одним подавился, прикинь.

– Да ты что!

– Серьезно. Брату пришлось оказывать мне первую помощь. Он утверждает, что в тот день спас мне жизнь.

Я смеюсь, он поднимает бровь:

– Я был при смерти, а ей все хиханьки, нормально?

– Только потому, что ты стоишь передо мной и полон жизни. Если бы орех прикончил тебя, я бы точно не стала смеяться. – Я делаю торжественное лицо.

– Хорошо. Потому что, если бы орех меня все же прикончил, именно тебе пришлось бы за меня мстить.

– А почему это мне?

– Так гласит мое завещание. Это обязывает.

Я опять смеюсь, и серьезное выражение лица не получается.

– Откуда бы я взялась в твоем завещании, если бы орех убил тебя в детстве? Ты что, переместился бы во времени, чтобы его написать?

Это надо же такое ляпнуть. Мои слова на мгновение зависают между нами, но смутить не успевают: тишину нарушает Чун Хо. С неподдельным интересом в глазах он спрашивает:

– А так можно? В смысле, перемещаться во времени и что-то менять. Я слышал, СЧИВ так не работает, но…

– Все верно, – качаю я головой. – Это так не работает. Я не могу ничего менять, только наблюдаю.

– Это страшно? – спрашивает он.

– Бывает, – признаюсь я. – Это ужасно сбивает с толку. Всегда пара минут уходит на то, чтобы сориентироваться, понять, где я вообще оказалась. А если воспоминание… тяжелое, бывает мучительно торчать там, пока оно не закончится. – Я отвожу взгляд в сторону, на тренажеры, и добавляю: – Но некоторые воспоминания милые, и там приятно побывать.

«Как мы с тобой возле киоска с лепешками хотток», – говорю я про себя. Это было одно из первых воспоминаний, куда я попала, когда это началось.

Руки семилетнего Чун Хо были покрыты рисунками – целая чернильная карта на коже. Роботы, обезьянки, моржи в шляпах-котелках. На правой руке линии были гораздо увереннее, чем на левой, потому что Чун Хо – левша.

– Я тоже такую хочу, – сказала я и вытянула руку.

Он вскинул на меня огромные карие глаза:

– Что тебе нарисовать?

Я задумалась на секунду. Моей мамы на тот момент не было рядом уже год. Я еще была таким ребенком – верила, что она может вернуться.

– Давай грушу.

– Грушу?

– Это мой любимый фрукт.

Это был и мамин любимый фрукт.

– Большую корейскую грушу или такую зеленую, как продают в Канаде?

– Корейскую.

– Ладно.

Он обхватил мое запястье пальцами, липкими от лепешек, и начал рисовать. Пахло корицей и медом. Он нарисовал грушу, добавил цветы на фоне, прорабатывая каждую деталь. И тогда я решила, что он мне очень нравится.

У того Чун Хо, который передо мной сейчас, нет на руках фальшивых татуировок, но его пальцы по-прежнему в чернильных пятнах от рисования. Я не знаю, сохранил ли он наше общее воспоминание, и оставляю его при себе.

– А вчерашнее воспоминание было приятное или тяжелое? – спрашивает он.

Я задумываюсь надолго. Он и так уже беспокоится обо мне. Не хочу, чтобы он беспокоился еще больше. Но раз уж мы начали такой разговор, притворяться тоже не хочется.

– Тяжелое.

Он думает пару мгновений, а потом протягивает руку:

– Пойдем.

Я моргаю:

– Куда это?

– Стресс снимать.

Я беру его за руку. Вот бы узнать, чувствует ли он, как у меня бегут мурашки от прикосновения к его коже. Интересно, у него так же? Он с улыбкой ведет меня к двум эллипсам, стоящим бок о бок:

– Вызываю тебя на гонку.

Я смеюсь, но смотрю вопросительно. Забираюсь на один из тренажеров, с сожалением выпуская руку Чун Хо. Я уже скучаю по его прикосновению, но решаю послушаться и посмотреть, куда это меня приведет.

– И что же это будет за гонка на неподвижных тренажерах?

– Надо следить за скоростью движения ног. Это будет тридцатисекундный спринт. Поддаваться я не намерен, так что ты уж поднапрягись.

– Что-то мне совсем не страшно.