Нет-нет. Должны были знать, раз знают папу.
– Я Эйми, – говорю я. – Ро Эйми.
– Надо же. Мани котта, – говорит хальмони, рассматривая меня.
В ее глазах – намек на нежность. Интересно, откуда она знает, как я выросла, если она меня никогда раньше не видела? Но она отвечает раньше, чем я успеваю сама себя спросить.
– Мы видели тебя только на младенческих фотографиях, а теперь ты – взрослая девушка. Подожди-ка секундочку.
Она исчезает в глубине магазина и, вернувшись спустя мгновение с пачкой бисквитно-карамельного печенья, вкладывает ее в мою руку.
– Прости, это все, что у нас есть. Жаль, что нам больше нечем тебя накормить, ты такая худенькая! Ох, да еще и вымокла до ниточки!
Чувствую, как мои щеки вспыхивают. Я знаю, что для пожилых корейцев нормально суетиться вокруг тебя и высказываться о том, сколько ты ешь, но для меня эта фамильярность между нами выглядит странно. Как будто мы родственники. То есть мы и есть родственники. И в то же время – нет. Родственники, но не настоящие.
– Спасибо вам, – говорю. – Я не хочу отнимать у вас много времени.
– Как же ты нас нашла? – спрашивает харабоджи.
– Через интернет, – говорю я. Вряд ли им нужны подробности о детективном мастерстве Никиты. – Я приехала в Корею на весенние каникулы.
– Твой папа тоже здесь? – спрашивает он, бросая взгляд на дверь, как будто ожидает, что сюда вот-вот ворвется аппа.
– Он здесь. Ну, не прямо здесь, не около цветочного магазина. Но он приехал со мной в Кванджу.
Что я несу? Они оба смотрят на меня выжидающе, как будто я должна сказать что-то еще, объяснить, какого черта тут делаю, зачем явилась без предупреждения. А я вдруг понимаю, что у меня нет слов. Все слишком сложно, слишком нескладно. Отчаянно хочется просто съесть печенье и ограничиться светской беседой.
Но нет. Я пришла сюда не просто так. И я должна сделать, что задумала.
– Попав сюда, я решила проведать вас.
– Да-да, мы рады тебя повидать, – говорит хальмони. – Передай папе, мы надеемся, что у него все в порядке.
– …И я хотела спросить, знаете ли вы, где может быть моя мама, – продолжаю я.
Они переглядываются. Атмосфера сразу сгущается, я физически ощущаю, как она давит на меня, сжимает легкие. Хальмони отводит взгляд первой, но ничего не говорит. Харабоджи поворачивает лицо ко мне и натянуто улыбается.
– Мы поддерживаем связь. У нее все хорошо, – говорит он.
Не больше, не меньше.
– Она тоже в Кванджу? – спрашиваю я.
– Она… неподалеку.
Неподалеку? Это как? Неподалеку в том же городе или неподалеку потерялась в воспоминаниях? Они отвечают так коротко, и я не знаю, что говорить дальше. Дверь открывается, и с порывом холодного воздуха входит мужчина, складывая зонт.
– Я могу забрать букет для Хон Чхоль Су? – спрашивает он.
– Да, он уже готов! – слишком уж оживленно говорит хальмони.
Они с харабоджи начинают суетиться, звонить, чтобы принесли букет. Я отхожу в сторону, чувство разочарования колотится у меня в груди. Но раз уж я сюда пришла, надо хоть что-то почерпнуть из разговора.
Мужчина забирает свой букет и уходит. Я поворачиваюсь к маминым родителям.
– Я очень хотела бы поговорить с ней, если это возможно. Знаю, прошло много времени, но я проделала такой путь, добралась сюда из Ванкувера. Если как-нибудь можно…
– Тебе нельзя с ней говорить, – обрывает меня харабоджи.
Я смотрю на него в упор:
– Почему?
Он не объясняет. Хальмони покусывает губы, ее руки сжаты в замок.
– Не то чтобы в принципе нельзя, – осторожно говорит она. – Просто это очень сложно устроить. Она…
– Йобо[37], – сурово говорит харабоджи. В его взгляде читается предостережение.
Хальмони сжимает губы. Да что происходит? С чего такая уклончивость?
Телефон звякает – пришло сообщение.
Аппа:
Во сколько вы с Чун Хо вернетесь?
Сую телефон обратно в карман.
– Прошу вас, я лишь хочу узнать…
Дверь опять открывается, и входит новый клиент. Потом еще один. Хальмони и харабоджи деловито обслуживают их, бегая туда-сюда за прилавком. От такого количества людей, набившихся в магазин, и от ливня за окном в помещении становится очень душно. Я расстегиваю куртку, не зная, куда себя деть. И это не только от духоты. Это от накрывающего меня осознания, что они больше ничего мне не скажут. Горечь разочарования подступает к горлу. Я проделала такой путь – и ради чего?
Телефон снова звякает, и я ставлю на беззвучный режим, не взглянув на экран. Подхожу к прилавку, беру одну из их визиток и переворачиваю ее. Вынув ручку из стакана рядом с кассой, пишу свой номер, потом передаю карточку харабоджи через прилавок.
– Я, пожалуй, пойду. У вас, похоже, сейчас много клиентов. Но если захотите пообщаться, позвоните мне, пожалуйста. Вечером я уезжаю.
Я напрягаю все силы, чтобы контролировать голос. Харабоджи изучающе смотрит на меня.
– Хорошо, – говорит он.
А хальмони молчит. Она пристально глядит на мою куртку. Нет, не на куртку. На фотоаппарат, висящий у меня на шее. По блеску в глазах видно, что она его узнала.
– Постой, – говорит она.
