– Пожалуйста, скажите, где моя мама.
Я собираюсь с духом, готовясь принять ответ.
Но вместо этого она говорит:
– У твоей мамы другая семья. Она живет в Сувоне с мужем и двумя сыновьями.
Время останавливается. Я, должно быть, ослышалась.
– Нэ? – говорю я. –
От ее взгляда у меня внутри все опускается. Это взгляд, полный жалости.
– Мы не знали, что тебе рассказывал папа, поэтому не хотели ничего говорить, – объясняет она. – Но, думаю, если бы он рассказал тебе хоть что-нибудь, вряд ли ты пришла бы сегодня к нам. – Она глубоко вздыхает: – У твоих родителей долгая и сложная история отношений. Вот короткая версия. Они начали встречаться очень юными, а когда им было по девятнадцать, Ён Ми случайно забеременела и не знала, что ей делать. Она только начала учиться в университете и не ощущала себя готовой к материнству, но аборты в Южной Корее тогда были незаконными. Многие делали их тайно, но у твоей матери по этому поводу были противоречивые чувства. Она знала точно лишь то, что в тот день, когда стало известно про беременность, она собиралась разорвать отношения с твоим отцом. Она его больше не любила. Но без него ей грозила доля матери-одиночки, да еще в таком молодом возрасте. Мы сказали ей, что мать-одиночка – не вариант. Это отразится на всем: образовании, будущих карьерных возможностях, в общем, на каждой стороне ее жизни. Судьба матери-одиночки в Корее – это судьба изгоя. Я сказала ей, что она не сможет быть частью нашей семьи, если выберет этот путь.
На лице хальмони отражается чувство вины.
– Мне хотелось ее защитить, подтолкнуть к правильному выбору. Но я была слишком резкой, обошлась с ней слишком сурово из-за ее ошибки.
Ее ошибки. Это про меня. Я так ошарашена этим рассказом, что не могу пошевелиться: сижу, словно примерзла к табуретке, и смотрю на хальмони в упор. Для меня не было секретом, что я появилась у аппы рано, но я не знала всех этих обстоятельств.
– Она так обиделась и разозлилась, что решила уйти от меня сама, – мрачно говорит хальмони. – Харабоджи считает, что я выгнала ее из дома. Может, он и прав, но надо учитывать все обстоятельства. Твой отец сказал, что женится на ней, но она отказалась. Она не хотела такой жизни. Всегда была упрямой, безжалостно упрямой. Все ее друзья и знакомые осудили ее за это. И она сбежала. У твоего отца было канадское гражданство по праву рождения, и они решили уехать туда насовсем и начать все с чистого листа. Уехали. Попытались. Ребенок родился в Канаде, причем они так и не расписались. Но она там была невыносимо несчастна. Она понимала, что ее бегство лишь временная мера, и в конце концов решила вернуться сюда и опять начать новую жизнь. И постепенно все сложилось. Она встретила мужчину, вышла замуж. Сейчас у нее двое детей, и она была готова к их рождению.
Бабушка отводит взгляд, усмехается и качает головой:
– Кажется, коротко все равно не вышло.
У меня нет слов. Как так вышло, что я не знала всего этого? Даже того, что аппа и мама не расписались. А я-то всегда удивлялась, почему у нас нет свадебных фотографий, вот у Никиты целый альбом со свадьбы родителей. Хальмони глядит на меня и ждет реакции, но мой мозг все еще заморожен. Мой разум словно не знает, куда приземлиться, и кружит над всем этим в поисках смысла. А смысла-то и нет. Нет во всем этом никакого смысла.
– Они знают? – спрашиваю я. – Ее новая семья. Они знают обо мне?
Сама не понимаю, почему именно этот вопрос первым срывается с моих губ, но для меня это вдруг становится жизненно важным. Все это время, что я думала о ней, думала ли она обо мне тоже?
Хальмони опускает глаза в пол:
– Они не знают.
Мое сердце разбивается.
– Нельзя же просто бросить свою семью и создать новую, как будто прежней не существует.
Она снова поднимает на меня глаза – и опять этот взгляд. Жалостливый.
– Твоя мама не плохой человек, Эйми. Она совершала ошибки и глубоко сожалеет о том, что все так вышло, но она хотела получить второй шанс в жизни, чтобы сделать все правильно. И на этот раз я не стану ее гнать. – Немного помолчав, она кивает на фотоаппарат, висящий у меня на шее: – Увидев тебя с этим фотоаппаратом, я словно вновь увидела ее. Как будто это она снова стоит передо мной, девятнадцатилетняя. Но теперь я буду защищать ее так, как должна была защищать тогда. Прошу тебя, поверь, когда я говорю, что мы ничего не имеем против тебя или твоего папы, но так будет лучше для всех.
Так будет лучше для всех? А будет ли так лучше для меня?
– Мне очень жаль, – говорит она, и это звучит искренне.
Какая-то часть меня хочет закричать, похватать вазы с витрины и грохнуть их об пол, разорвать на мелкие кусочки каждый цветок в этом магазине. Другая часть меня хочет свернуться калачиком и плакать, пока не выскоблит все это из себя, чтобы потом плакать было уже не о чем.
