После моего первого электронного письма, в котором я рассказала Се Ри о временных петлях, я написала ей еще раз и пригласила поехать со мной сегодня, чтобы познакомиться с призраком станции «Хапджон». Она согласилась. Мы прикладываем наши карточки к турникетам и вдвоем спускаемся на платформу.
Пока ждем на том месте, где призрак появился в прошлый раз, я делюсь с ней подробностями о своих приключениях во временных петлях в Кванджу и Пусане.
– У меня есть теория о том, как люди застревают во временных петлях, – говорю я. Я много об этом думала после произошедшего и теперь очень стараюсь подобрать точную формулировку. – Со мной это случилось, когда я перемещалась в воспоминание много раз подряд. Но дело не только в этом. Я
Се Ри кивает и достает телефон, чтобы сделать пометки:
– Это звучит правдоподобно.
– Я думаю, что мощность временной петли зависит от времени, проведенного в ней: чем дольше ты там, тем труднее выбраться, – продолжаю я. – Значит, если призрак станции «Хапджон» действительно застрял в воспоминании еще в две тысячи семнадцатом году, то понятно, почему его так глючит.
– Любопытно, – говорит Се Ри. Ее большие пальцы летают по экрану. Она бросает взгляд на меня. – Поразительно, что тебе удалось выбраться из временной петли. Да не один раз, а два.
– Да уж. – При мысли о панике, которая овладела мной, когда я поняла, что застряла, по спине у меня пробегает холодок. Не хотела бы я снова пережить тот жуткий приступ клаустрофобии.
– Интересно, какие еще слухи о временных петлях правдивы, – мрачно говорит Се Ри. Я сразу вспоминаю о Бенджи Грей-Диасе. – И сколько еще людей, застрявших во временных петлях, о которых мы просто не знаем.
– Может, это могло бы стать одной из задач приложения, – предполагаю я. – Раздел, где люди могут разместить объявление о пропавших близких со СЧИВ. Ведь они, возможно, где-то попали во временные петли. И раз мы выяснили, что петли существуют, может быть, закрытые дела о пропавших без вести людях можно снова открыть.
– А в этом что-то есть, – говорит Се Ри.
Мы ждем час, и два часа, и три. Мне уже пора уходить, но Се Ри обещает приезжать сюда и регулярно проведывать призрака станции «Хапджон». Я отдаю ей письмо, которое написала утром.
– Я хотела рассказать ему, как застряла во временной петле и как выбралась, – объясняю я. – Даже если он будет мерцать, не страшно. Если у тебя получится вручить ему письмо, он наверняка сможет прочитать его в своем воспоминании.
– Поняла, – кивает Се Ри. – Я попытаюсь узнать о нем побольше, чтобы помочь ему вернуться. Не исключено, что его разыскивают родственники.
На станцию вот-вот прибудет поезд, и перед тем, как уехать, я провожу пальцами по платформенным дверям, которые вот-вот откроются. Вспоминаю, что сказал аджощи за миг до того, как снова исчез: «
Я заглядываю в туннель. Где бы сейчас ни был этот человек, надеюсь, скоро он познает и чувство возвращения домой.
Мы с аппой и комо встречаемся на рынке. Здесь шумно и суетно, и я снова понимаю, что буду скучать по этому месту. По Сеулу. По Корее. По всему здешнему. Я даю себе обещание, что мы видимся не в последний раз.
Аппа легко поспевает за комо, пробираясь сквозь толпу так, словно занимался этим всю жизнь. В каком-то смысле, наверное, так и есть. Он замечает мой взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ.
После Пусана между нами все изменилось. Пришло взаимопонимание, которого не было прежде. Сегодня утром комо вошла на кухню и застала нас обоих сидящими там и поедающими хлопья. Говорили мы мало, но теперь тишина не была разъединяющей. Она была уютной. А после каждый из нас занялся своими делами. Как бы хорошо нам ни было вместе, мы оба по-прежнему любим побыть наедине с собой.
Я ведь дочь своего отца.
Мы останавливаемся у продуктового ларька – комо хочет купить гранаты. Я поднимаю камеру телефона и делаю снимок. Гранаты отлично подойдут для заставки.
Краем глаза я замечаю женщину, которая идет по рынку с двумя сыновьями, держа каждого за руку. Я думаю о маме. Где-то в Сувоне она, наверное, так же ходит по местному рынку со своими сыновьями. Я до сих пор пытаюсь осмыслить все, что узнала о ней за эту поездку, и все, что я вспомнила, посещая воспоминания. Она страдала от перепадов настроения, обожала цветы, тосковала по дому и была вынуждена под сильнейшим давлением принимать немыслимые, судьбоносные решения в таком молодом возрасте. Интересно, могло бы все обернуться иначе для нее, для нас, если бы она не стала жертвой стереотипов своей культуры и своих близких именно тогда, когда больше всего нуждалась в их поддержке.
