Витька высматривал что-нибудь. Борхеса, изданного солидно, в книге толстой и с хорошими иллюстрациями. Может, подарочное издание Бунина или Чехова. Все, что видел, нехорошо и неровно блестело, бумага просвечивала под пальцами и картинки с газетным зерном казались полуслепыми. Полистав, тыкал книгу на место и злился. В конце-концов, заспешил, глянув на круглые часы над полкой, увитые пластмассовым виноградом с сизыми ягодками, наудачу зацепил пальцем потрепанный, странный среди новеньких, корешок без надписи.
Посмотрел на выдавленный по темно-зеленой коже обложки медальон и стал крутить книгу, надеясь увидеть стертую надпись. Но овальный медальон был пуст, никаких следов букв названия и автора. Открыл книгу на первой странице. Прочитал высокие буквы с острыми завитками верхних краев и широкими подошовками нижних:
«О травах змеиных времен» – в таком же медальоне, как на обложке, но нарисованном черной тушью. И увидел под ним, там, где обычно ставят год и издательство, виньетку – розетку черной травы вокруг вырытой старой ямы с осыпавшимися краями, два камня лбами в зарослях трав. Неоновый свет в магазине мигнул, потускнел, сделался ярче. Витька моргнул, тряхнув головой. Кончики нарисованных стеблей вдруг расцвели бутонами, и там, где бутоны лопнули – раскрылись пастями маленьких змей.
– О-о-оа-а-ашшшш… – Ноа задвигалась, перетекая под курткой, свитером и футболкой, гладя кожу сухим животом, – а-а-аш-ш-ша-а-а-а-у-у, мальчик… нашшшел…
– Что это? Кому? – он еле шевелил губами, чтоб продавщицы за прилавком, показывая друг другу свежий маникюр с блесточками, не отвлекались.
– С-с-свое, аха-ш-ш-ш, пос-с-сле пос-смотришь…
– Ну. Хорошо.
– Сколько с меня?
Девушка, извернув руку, чтоб не повредить свежие ноготки, повертела книгу, надула блестящую жирным губу:
– Све-е-ет, а где тут? Нет ничего!
– Дай.
Све-ет, с нарисованным по слою тонального крема лицом, осмотрела обложку, раскрыла, полистала страницы, нигде не задерживаясь. И, положив на прилавок, двинула к Витьке:
– Нет цены. А может – не наша книга? Я ее не помню ваще!
– Я покупаю.
– А как продадим-то? Цены нет.
Девушки смотрели на него одинаковыми взглядами, растопырив по стеклу прилавка двадцать наманикюренных ноготков – десять фиолетовых с серебряными ромашками, десять алых с черными ромбиками. И волосы у них, одинаково жестко заклеенные лаком, стояли вокруг голов вуалетками.
– Но я купить хочу!
– Давайте я куплю вот это, без сдачи, и оставлю тут, а книгу возьму.
Черненькая вуалетка с алыми ногтями непонимающе расширила глаза, беленькая вуалетка с филетовыми – напряженно покусала губу. Витька бросил в жестяную тарелочку купюру и быстро пошел к выходу, прижимая книгу. Закрыл за собой дверь и сразу, будто боясь погони, свернул в узкий поход из жестяных рулонов.
– Ахх-шш, – сказала Ноа, трогая шею раздвоенным жалом. И притихла, за книгой.
Через десять минут Витька топтался около вкусно пахнущей чебуречной, посматривал на купленные для Васи часы, где весь циферблат занимала свирепая рожа пирата с черной повязкой на глазу. Погладив куртку, позвал шепотом Ноа. Змея не шевелилась, молчала.
– Ну, ладно, – сказал и открыл книгу. Там, где открылась сама.
«Пыльцой черного слезника, взятой с мужского цветка, смажь веки для сна при полной луне. Но в сон уходи, отвернувшись, не дай свету с неба тронуть лицо. В пятом сне, что засветит сквозь щели других четырех, увидишь чужое таким, будто родил его сам. И если свет ночных туч тебя не найдет, знание держишь до следующей полной луны»
… Полной луны, – проговорило в голове, а казалось, над ухом и Витька захлопнул книгу, из которой вдруг зазмеился, тыкаясь в пальцы острым побегом, черный стебель с раскрывающимися листочками. То, что выпало маленькой черной змейкой на истоптанный до блеска снег, сразу свернулось, прижимая к зябким петлям комочки и стрелочки. Осторожно прижав к куртке закрытую книгу и стараясь не обращать внимания на то, как защекотало противно под ложечкой, будто бы кожа под одеждой хотела увернуться, сторожась чужого, нагнул голову. …Обрывок старой веревочки, весь в узлах, скорчился под ногой и Витька выдохнул, распустив лицо, оказалось, стянутое в брезгливо-страдальческие морщины. Просто веревка, не живое, не убил, захлопывая тяжелые обложки, не растоптал подошвой. Показалось…
