И замолчала, перелистывая страницу.Витька, осторожно сняв кошку с колен, встал. Помыл чашку и пошел к себе в комнату. Разделся, зевая, вытянулся на прохладной, реденькой от стирок простыне. Засыпая, думал, вот где хорошо ему, несмотря на сердитость хозяйки, которая как горький отвар, что лечит от злого кашля. «Я дурак еще. И бродяга… у меня все вещи по трем местам, раскиданы… и даже камера в гостинице. А я вот, сам по себе. И все теперь внутри меня»29. ПРОСЬБА О СМЕРТИСпал долго и когда проснулся, было тревожно, как в детской сказке о девочке Герде, которой давно пора идти и что-то делать, искать, а она все грезит наяву в саду за высокими стенами. Пока не пришла осень с холодными ветрами.Но потянулся до скрипа в суставах и ощутил – все правильно. Не зря ушел из маленького номера с медовым светом, где в душе горячая вода и телефон у зеркала. И еще подумалось, все больше и больше вещей не планирует, а чувствует. Раньше мыслей приходит понимание, где надо быть и что делать. Не словами проговорено, что делать, а будто маячок внутри мигает: правильно-неправильно.Лежать и слушать, как в кухне гремит посудой Лариса, было правильно. Купол, прозрачный, высокий и прочный, был здесь. И как же хорошо, что есть этот защищенный дом и его странная для обычных людей хозяйка, которая многое говорит и делает поверх общих слов и дел.Сетчатая белая занавеска отбрасывала вафельную тень на полки с книгами. Витька смотрел и время его растягивалось, позволяя лежать и смотреть, как золоченые корешки покрываются сеточками теней и потом, когда солнце прячется, снова остаются одни, сами по себе.– Васька пришел, – сказала за дверями Лариса и протопала к выходу твердыми небыстрыми шагами, кинула во двор высокий крик:
– Цы-ыпа, цы-ыпа, цы-ыпа!
Кричала и слышно было, думала о другом.Василий сидел в кухне, весь окунутый в дневное солнце и чай парил широкими струями над засвеченной чашкой.– Ну, ты спишь, – сказал и стал дуть на кипяток. Когда поднимал голову, на щеках засверкали капельки пота.
Витька улыбнулся, схватывая в рамки картинку залитой светом жаркой кухни и стриженого мальчика с большой чашкой.
– Да. Дурацкая ночь получилась. Лег там, проснулся здесь. Ты чего прибежал, просто так?
– Дело есть. Ты пей чай, потом скажу, – был он суров, говорил кратко и неожиданно по-взрослому, не улыбаясь.
Марфа посмотрела на обоих сидящих, подумала и выбрала Ваську. Помесила лапами на коленях и заурчала, прикрывая глаза. Тот погладил ее, но морщинки со лба не сошли. Витька хлебал чай, заедал куском рыхлого хлеба с подтаявшим маслом и думал, что сказать о Наташе. Вчера, выходит, и не видел ее.
– Спасибо за чай, теть Лариса. Пойдем погуляем, Витя, да?
– К морю?
– Там шумит, – Василий нахмурился, попадая в рукав шуршащей курточки, – разговор есть, ну если хочешь, пойдем к морю, а потом наверх.
Море билось так же, как ночью, но сверкало в тускнеющем свете прошедшего полудня и видно было, как заворачивает в воду рыжий песок, подгребает под себя, и снова тащит на берег. Просторные волны оставляли плоские пенные ковры, большие и нежные, как шали из козьего пуха. Узоры и завитки закручивались, переплетались и тут же исчезали под новой волной.
