Василий пошел вдоль, по кромке пены, где песок прибит, как цемент. Витька шел рядом. Говорить здесь и правда было нельзя. А когда волна грохала себя о берег, сверкая солнцем, хотелось крикнуть, чтоб быть вместе с морем.
Пройдя пару старых лодок, полузасыпанных песком, Вася свернул к домам, в широкий проход между беленых каменных заборов. Витька шел следом.
– Вась, летом тут на лодках, наверное, посиделки?
– Ага. И дальше, видишь, где скалы маленькие? Там мидий много, костер делают и там сидят.
– Я так и думал.
– Рассказывают всякое.
– И ты сидишь?
– Не, большие прогоняют. Но мы за скалой хоронимся и все слышно.
Между домов ветер гулял от стены к стене и грохот волн толкался в спину, заставляя прибавлять шаг. Пахло свежими огурцами. Или арбузами. Зимой морская трава не гниет, солнце ее не палит, подумал Витька, вот и арбузы. А кто приезжает летом, те и не знают, что зимой вот так. И припомнил, когда пару раз мыл под краном в своей кухне фасоль, то в воде она гремела, как галька, которую таскает морская вода. Сразу приходила тоска. Хотел сюда, наверное.
Проулок поднимался выше, карабкался на холм, а дома не успевали, оставаясь внизу, и только цепкие проволочные изгороди провожали их до середины подъема.
Рыжий подшерсток зимней травы покрывал круглую спину холма и стоял торчком, не поддаваясь быстрому ветру. Море здесь шумело негромко, но все сказанное ветер вырывал прямо изо рта и уносил.
– За верхом, дальше, там доты. Туда пойдем, – Вася махнул рукой в сторону огромной бетонной лепешки, пришлепнутой наискось через макушку холма.
Обойдя вросшую в землю крышу, спустились на несколько метров и вошли в просторную землянку с каменными стенами. Через круглые проломы внутрь смотрели полынные ветки, бились о камень стен.
– Черт! Это же от снарядов дыры!
– Ага.
Вася ушел за угол и загремел там. Витька ходил по приземистому помещению, смотрел в низкий потолок, перехваченный ржавыми балками. Слышал вой снарядов, что попадали вот сюда. Каково здесь было тогда?
– Иди сюда.
За углом на огромном плоском камне лежала картонка и стояли на ней серые стаканы, пара алюминиевых вилок. Вася сидел на камне поменьше. Витька подошел, сел на перевернутое мятое ведро, разглядывая на стене рисунок разноцветными мелками: длинный паровозик гусеницей и на открытых тележках-платформах – человечки. Под паровозиком надпись на латыни, длинное что-то.
– Это кто же рисовал? Вы? А писал кто?
– Не. Это из экспедиции дядьки тут сидели. Если дождь и неохота домой. Пели песни, на гитаре играли.
– Надо же, – Витька смотрел по сторонам, привычно ища взглядом тонкие шприцы, пустые бутылки. Бутылки были, валялись в углу. Шприцов не было.
– Ну, давай, рассказывай дело свое.
Василий сидел прямо, положив руки на картонку. И одной рукой, сгибая пальцы, царапал, сдирал заусеницы. Было так тихо, что щелчки ногтей о кожу слышны. Витька поморщился и мальчик сразу руку разжал, сунул в карман.
Смотрел прямо на Витьку зелеными Наташиными глазами и лицо его было мрачным, крепким лицом человека, все решившего для себя.
– Ты сказал, на рыбалку поедешь, сети вынимать. Поедешь?
– Если возьмут, поеду.
– Возьмут. Он уже хвастался Петрухиному бате, что ты на него работаешь.
– Так…
– Ага. Сказал, что теперь на него столичные работают. Ну и ладно. Он может тоже пойдет, за рыбой. Он щас нечасто ходит, потому что начальник. А ты его в бухте отведи в сторону, от всех, и там убей.
– Вася! Ты с ума сошел что ли? Ну как я человека убью?
Василий положил руки перед собой, зашуршав старым картоном. Сказал, глядя на кулаки:
– Не человек он.
– Тебе сестру жалко, ну да. Но ведь нельзя так! Пусть он сволочь, но нельзя человека взять и убить! Я не могу!
– Точно не можешь? – голос у Васьки задрожал и сорвался.
Витька замолчал и отвернулся к паровозику-гусенице. Увидел, вместо цветных тележек нарисованные неумело сугробы, и между ними багровые пятна начирканы грубо. Человечки, что ехали куда-то, размахивая палочками рук, уже не едут, а стоят кучкой сбоку, глядя на пятна, где до того лежали эти, закоченелые уже, которых увезла машина.
– Ну, бывает всякое в жизни, – охрипшим голосом сказал, – драки бывают, защищаться приходится.
Тонкий ветер свистнул над головами, проскакивая из круглой снарядной дыры в щель выхода.
– И нелюди бывают. Но когда они первые ведь, тогда еще куда ни шло.
– Надо бы тебя домой погнать и больше не говорить об этом! Или прекращай! Ну, хочешь, пойдем вместе, что у вас тут, сельсовет? Расскажем, что у него там и как.
– А знают все.
Витька не удивился, хотя хотел бы. Сел снова напротив, на холодный камень, тоже положил кулаки на влажный картон.
– Вась, ну неужто все? И молчат?
– Он следит за порядком. Так все говорят. Чтоб не хулиганили и много не пили. Тут все денег зарабатывают много. И его любят за то. И молчат. Он защищает от… от чужих.
– Любят, значит. И молчат…
