Не тяга к смерти влечет Роланда остаться в Ронсевальском ущелье, и призывать в «Олифан» помощь он готов, просто помощь запоздала:
Илья Муромец или Добрыня Никитич выходят сражаться с полчищами врагов не ради гибели, но ради победы. Не говоря уже о том, что примеры героического эпоса на столько веков старше повести Гоголя, – можно ли относить их к одному жанру? Можно ли вообще рассматривать повесть XIX века, написанную писателем-романтиком, в одном ряду с фольклорными творениями тысячелетней (ну, пусть даже полутысячелетней) давности? Ведь психология читателя «Старшей Эдды» или «Илиады» так отличается от психологии читателя «Миргорода», что вряд ли современники, скажем, «Песни о Роланде» восприняли бы «Тараса Бульбу».
У Тараса со товарищи мотивы принципиально отличаются от таковых у Ахилла или Роланда – как бы ни расцвечивал автор в поздних редакциях эти мотивы словами о вере и родине.
Это не полковник уманского (или какого там еще?) полка ведет своих козаков в бой – это Конь бледный, и на нем всадник, и имя ему Смерть, и Ад следует за ним.
Что мне давно казалось странным, почти таким же, как двусмысленное отношение автора к еврею Янкелю, так это стремление уже не автора, а читателей и критиков прочесть «Тараса Бульбу» отдельно от «Миргорода» – от книги, частью которой он является. Потому, видимо, что патриотические, «эпические» мотивы к «Тарасу Бульбе» привязать можно было – ко второй редакции хотя бы, – а вот к остальным трем повестям вроде бы и не привяжешь. Патриотизм – в страшной «готической» новелле «Вий»? Патриотизм – в «Старосветских помещиках» или «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»? Ну что вы. Разве что укажут походя, что-де сцена из «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», в которой старуха-прислужница выносит во двор проветрить «старинное седло с оборванными стременами, с истертыми кожаными чехлами для пистолетов, с чепраком когда-то алого цвета, с золотым шитьем и медными бляхами», – что сцена эта как бы перекликается с «Тарасом Бульбой», что из «Тараса Бульбы» перенеслись сюда, к недостойным потомкам отважных козаков-запорожцев все эти старинные предметы. Но и только.
Да и «Вечера на хуторе близ Диканьки», прямым продолжением которых является «Миргород», – там ведь тоже ничего подобного патриотизму не найти, разве что упоминание о битвах в «Страшной мести», которая все-таки говорит о другом. А что «Миргород» продолжение, опять же сам Гоголь и указал в подзаголовке: «Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки».
При чтении, с первого же раза (а читал я и «Вечера», и «Миргород» многажды), мне бросилась в глаза изящная симметричность обеих книг. Каждая повесть из первой части «Вечеров» сопрягалась с повестью из второй части, и мне совсем не кажется, что это случайно: анекдотичная «Сорочинская ярмарка» – с анекдотичной же повестью «Иван Федорович Шпонька и его тетушка», лукавая фантастика-нефантастика «Пропавшей грамоты» – с такой же в «Заколдованном месте»; счастливый финал страшноватой сказки о нечистой силе «Майская ночь» зеркально отражается в счастливом финале страшноватой же сказки «Ночь перед Рождеством»; кровавая жуть «Вечера накануне Ивана Купала» перекликается с кровавой жутью «Страшной мести».
С чего бы «Миргороду» не иметь такого же композиционного принципа? Ведь «Старосветские помещики» из первой части вполне могут быть сопоставлены с «Повестью о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Но тогда «Вий», романтическая сказка с бродячим сюжетом и необыкновенным героем, должна быть связана с «Тарасом Бульбой», а это как будто невозможно.
Или возможно?
Попробуем. Из чистого любопытства. Пожалуй, с самого начала.
«Тарас Бульба»: