«Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово… Ему, Остапу, сыну моему.
– Разве пан не слышал, что уже…
– Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают же, они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи сейчас, – Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, – а остальные – как ворочусь…»[153]
Интересно, что, при всей боязливости, о которой без конца говорит Гоголь, Янкель не боится весьма опасно иронизировать над Тарасом и его деньгами, добытыми обыкновенным грабежом – как, собственно, все богатство запорожское:
«– Ай, славная монета! Ай, добрая монета! – говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. – Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев»[154].
Фактически Янкель открыто назвал Бульбу не героем-рыцарем, а обыкновенным грабителем с большой дороги. И тот молча проглотил завуалированное обвинение.
Мало того: Тарас, наконец, именно к Янкелю и его соплеменникам обращается с просьбой помочь освободить Остапа:
«– Слушайте, жиды! – сказал он, и в словах его было что-то восторженное. – Вы всё на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет, когда только захочет украсть. Освободите мне моего Остапа! Дайте случай убежать ему от дьявольских рук. Вот я этому человеку обещал двенадцать тысяч червонных, – я прибавляю еще двенадцать. Все, какие у меня есть, дорогие кубки и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, делить с вами пополам»[155].
И те пробуют. Но – не получается. Бывает.
Тем не менее обращение Тараса к ним имело место.
Я бы добавил к этим эпизодам еще один, брошенный мельком:
«…Достал [Товкач] какую-то знающую жидовку, которая месяц поила его разными снадобьями, и наконец, Тарасу стало лучше»[156].
Мне подумалось почему-то, что тут речь идет о жене все того же вездесущего и всезнающего Янкеля. Правда, никаких подтверждений тому в тексте нет, речь может идти лишь о субъективном ощущении.
Так что – нельзя рассматривать образы евреев в повести как образы врагов в героическом эпосе, выписанные одной лишь черной краской, – в отличие от запорожцев, выписанных белой. Тут иное. Черной краской выписан, например, еврей Варрава у Кристофера Марло в трагедии «Мальтийский еврей» – монументальный злодей, сродни рыцарю-предателю Ганелону из «Песни о Роланде». До известной степени можно к таким негативным образам отнести шекспировского Шейлока, хотя тут в черной краске намечаются оттенки – еще не белые, но чуть светлее, серее, чем общий тон. Но Янкель…
Если бы он был изображен антагонистом, то должно было бы это выглядеть примерно так – например, в первой сцене, эпизоде еврейского погрома в предместье Сечи:
«Так нет же! – вскричал жид Янкель, свирепо вращая очами. – Не будет вам отныне ни жидовской водки, ни жидовских цехинов-злотых! Плюю я на вас, жестокосердые злодеи-запорожцы! – и со словами этими бросился он прямо в гущу козаков и через миг уже поднят был сразу четырьмя пиками и брошен в реку…»
