«Все закружилось и перевернулось в глазах его. На миг смешанно сверкнули пред ним головы, копья, дым, блески огня, сучья с древесными листьями, мелькнувшие ему в самые очи. И грохнулся он, как подрубленный дуб, на землю. И туман покрыл его очи.
– Долго же я спал! – сказал Тарас, очнувшись, как после трудного хмельного сна, и стараясь распознать окружавшие его предметы. Страшная слабость одолевала его члены. Едва метались пред ним стены и углы незнакомой светлицы. Наконец заметил он, что пред ним сидел Товкач, и, казалось, прислушивался ко всякому его дыханию.
«Да, – подумал про себя Товкач, – заснул бы ты, может быть, и навеки!»[172]
Н-да-а…
«Серый волк спрыснул Ивана-царевича мертвою водой – его тело срослося, спрыснул живою водою – Иван-царевич встал и промолвил: “Ах, куды как я долго спал!” На то сказал ему серый волк: “Да, Иван-царевич, спать бы тебе вечно, кабы не я…”»[173].
То ли эпос, то ли сказка, то ли миф…
То ли ни то, ни другое.
«В обеих редакциях текста в Андрие удерживается и христианский образ жертвенного агнца:
Тут я, пожалуй, осмелюсь возразить и предположить, что речь идет не о христианском образе жертвенном агнце, а об «акеде» – жертвоприношении Исаака. Всевышний потребовал от Авраама, чтобы тот принес ему в жертву единственного сына – Исаака-Ицхака. И Авраам уже готов был это сделать:
Но даже и с такой параллелью не все просто. Ведь Тарасу не был послан овен, которого он мог бы принести в жертву вместо Андрия! Почему? Потому ли, что Андрий, с точки зрения автора, виновен и заслуживает смерти? Или потому что вовсе не Бог потребовал от Тараса принести в жертву младшего сына, а сила совсем другая? Сила, привыкшая к человеческим жертвоприношениям и поощряющая их? Сила,
Проблема изображения в художественной литературе сыноубийства, с множеством деталей, отсылающих к жертвоприношению Исаака, – и по внутренней сути антагонистического по отношению к библейскому сюжету, заслуживает подробного и внимательного рассмотрения. Но в данном случае такое рассмотрение необходимо – хотя бы кратко, очень кратко.
Мне встречалось в современном литературоведении предположение, что сцена сыноубийства в «Тарасе Бульбе» была написана под впечатлением от знаменитой новеллы Просперо Мериме «Маттео Фальконе». Действие в ней разворачивается на Корсике. Десятилетний сын Маттео Фальконе выдает полиции прячущегося разбойника. Маттео за это убивает своего сына.
Сравнение убийства Тарасом Андрия, изменившего «боевому товариству», с финалом новеллы Мериме стало общим местом – вплоть до школьных сочинений на тему. Действительно, Гоголь, интересовавшийся творчеством Мериме, наверняка читал «Маттео Фальконе»; другое дело – задумывал ли он своеобразную перекличку с французским писателем или, напротив, полемику с ним, – в «Тарасе Бульбе» можно усмотреть подтверждение и тому, и другому.
Тема сыноубийства, восходящая то ли к распятию Христа (Бог-отец как убийца Бога-сына), то ли к несостоявшемуся жертвоприношению Исаака, продолжала волновать и писателей XX века. Она ярко предстает, например, в произведениях Франца Кафки, Исаака Бабеля, Ладислава Фукса.