– Что делаешь? – спрашивает Сандрина, и в конце концов он с большим трудом шепотом выдавливает из себя, что это на случай, если он переедет к бабуле и дедуле и будет жить у них с мамой. Он закусывает губу и продолжает умоляющим тоном: – Только не говори ему, обещай, не скажешь?
Сандрина кивает, польщенная его доверием, и ей не хватает духа добавить, что ничего не выйдет, а если и выйдет, то не скоро, учитывая реакцию отца в воскресенье вечером. Но ребенку незачем это объяснять. Всему свое время. Вместо этого она говорит:
– Да, хорошо, но, может, лучше собрать их в сумку и отложить в уголок? Чтобы не разводить бардак.
В благодарность за доверие она прикрывает дверь, хоть и не до конца, пусть он побудет в столь дорогом ему уединении, ты мне – я тебе, и идет в спальню убрать в комод стопку чистого белья.
Она укладывает трусы в ящик, когда раздается шум машины. Спускается, и от нетерпения у нее неожиданно розовеют щеки, так ей хочется рассказать о крошке. Черт с ними, с анализами. Она скажет уже сегодня. Может, не сию секунду, а вечером. Может, она подаст аперитив, а он спросит, что у нас за праздник… Ступенька скрипит у нее под ногами, но ей не до того. Она кладет руку на живот. Нет, не надо никакого аперитива, она не станет откладывать.
Он уже запер замок, швырнул портфель на пол и прижался носом к маленькому окошку в верхней части двери. К Сандрине он не оборачивается и вместо приветствия цедит сквозь зубы:
– Сука.
Она застывает на месте, под лестницей.
– Вот сука! – повторяет он. – Она, блять, и в тот раз неделями… да какое неделями – месяцами торчала перед домом в своей жестянке.
По крайней мере, он говорит не о ней, думает Сандрина, но о ком?
С ошалелым видом она приближается к нему, прижав руку к животу и недоумевая, а он наконец поворачивается, оглядывает ее сверху вниз с упреком и говорит:
– Ты растолстела.
Он говорит: «Ты растолстела» – и ей снова двенадцать лет. Слишком толстая, с чересчур толстой задницей; тело – ее враг, оно расползается, выводит ее из спасительной незаметности, которая могла бы ее защитить; мужчины на улице ее оскорбляют и лапают; голова втянута в плечи. Но он-то, он… Он любит ее такую, как она есть, и она это знает, он всегда ей так и говорит; он подсовывает ей сыр, запрещает соблюдать диету и лишь иногда, изредка делает ей замечание – как сегодня, сейчас.
Сандрина опускает голову, она не знает, что сказать, она никогда не знает, что сказать, да и в любом случае, когда он
– Ты что, умрешь, если оденешься по-другому?
Это правда, она всегда одевается одинаково, тут не поспоришь. Она сосредоточивается на своих тапочках, считает плитки, попавшие в поле зрения, и ждет, когда это пройдет.
– Я купил тебе блузку, я покупаю тебе одежду, но нет, ты предпочитаешь свои шмотки, ты так рисуешься, да? Выпендриваешься?
Шесть, семь, восемь плиток. Сандрина не понимает: она одевается слишком строго или слишком однообразно? Или ходит не в том, что он купил? Но она знает, что спрашивать бесполезно.
Девять, десять, одиннадцать…
Звенит дверной звонок, и Сандрина про себя говорит большое спасибо тому, кто позвонил, кто бы это ни был.
Это она, та самая женщина из полиции. Значит, это о ней он говорил. Это она помешала им вернуться к нормальной жизни, разозлила его, и он прав, она, эта стерва, испортила им вечер.
Полицейская не намерена войти, вторгнуться к ним, нет. Она застывает на пороге и, опершись локтем о кирпичную стену в нескольких сантиметрах от звонка, чешет в затылке, пропуская волосы сквозь пальцы. Ехидная, вот еще одно слово, которое не каждый день слетает с языка, эта полицейская – ехидная, слишком раскованная и провоцирующая. Она говорит:
– Да я только зашла взглянуть, как вы тут. Мальчик, и все такое. – Затем она просовывает голову внутрь, и тон ее становится серьезным: – Здравствуйте, Сандрина. Надеюсь, у вас все хорошо?
Сандрина не отвечает. Ее муж оборачивается и так же пристально, как полицейская, смотрит на нее. Сандрина чувствует, что ей надо ответить враждебно – поддержать мужа, показать, что она на его стороне, но она молчит.
Незваная гостья слегка кивает; можно подумать, она понимает все без слов.
– Как малыш? Он дома? Я звонила Маркесам, они сказали, что вы забрали его из школы.
Ее муж сохраняет спокойствие. Кулаки сжимаются так, что белеют косточки пальцев, но он сохраняет спокойствие; он только громко бросает Сандрине:
– Ты сказала ему спуститься?
Приказ достигает второго этажа. Матиас идет вниз, легкие ножки шагают по ступенькам. Он останавливается на последней и видит полицейскую.
– Так ты спал у бабушки с дедушкой, да? – спрашивает та, и он кивает. – Все прошло хорошо? – Еще один кивок. – Ладно, не буду вас больше беспокоить, я просто проезжала мимо.
Она уходит к машине, но не отъезжает. Он из-за двери наблюдает за ней. Долго, не говоря ни слова.
– Чего она к нам приебалась? – спрашивает Сандрина спустя целый час.
