Она накрывает на стол. Ему не нравится, когда Сандрина выражается, но это словцо доказывает, что она на его стороне; это доказательство поддержки, и это важнее всего.
Он обнимает Сандрину за талию и целует – услышал ее окольную декларацию преданности. Она склоняет голову ему на плечо; все сказано, она с ним, он с ней, гора, давившая ему на плечи, стала немного легче.
Он отрывается от нее, садится за стол, говорит:
– Вкусно пахнет.
Зовут Матиаса, тот спускается.
– И как все прошло? – спрашивает мальчика отец.
Матиас молчит, вопрос повторяется. Наконец малыш шепчет:
– Все хорошо, мы ели шоколадное мороженое.
– А твоя мать, что она тебе говорила? А? Матиас, посмотри на меня. Что сказала твоя мать? Она вспомнила? Что она вспомнила?
Сказать Матиасу «Посмотри на меня» – это как велеть рыбе летать. Он такой застенчивый, уклончивый, скользкий, как уж, когда речь идет о том, чтобы избежать взглядов взрослых.
Мальчик пытается, делает усилие над собой; ПОСМОТРИ НА МЕНЯ звучит снова и громче, атмосфера накаляется.
Это все из-за полицейской, думает Сандрина, это ее вина, и вечер безнадежно испорчен.
Она спрашивает у Матиаса:
– Хочешь добавки тушеных овощей?
Его отец рявкает:
– НЕ ЛЕЗЬ!
Это полицейская виновата, это ее вина, ведь все было хорошо, все было бы прекрасно.
Он кричит на нее, не смущаясь присутствия Матиаса, и Сандрина чувствует себя виноватой, что малыш это видит и слышит. Вина – первое, что приходит ей в голову после пустых и жарких минут, когда она застывает в неподвижности, ощущая себя маленьким уязвимым существом – вот что должна чувствовать мышь перед котом, и она ненавидит себя за свой паралич, но это сильнее ее – она снова становится маленькой провинившейся девочкой.
Матиас что-то шепчет, но слов не разобрать. Его отец настаивает:
– Она что-то вспоминает? А? Вы провели вместе целый вечер, она же говорила с тобой. Нет, это невозможный ребенок, МАТИАС, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.
Мальчик плачет: я не знаю, она ничего не говорила, и наконец до его отца доходит.
– Она даже тебя не вспомнила, так? – делает он вывод.
Матиас в шоке, он поднимает полные слез глаза и смотрит на отца, но тот не унимается:
– Никто с этим пацаном никогда не говорит нормально, только я обращаюсь с тобой, как с мужчиной, Матиас. Так вот, слушай: твоя мать тебя не вспомнила, и мужчины не плачут.
Маленький человечек хорошо знает, что означают слова «мужчины не плачут», это значит, ему плакать нельзя. Он глотает слезы, Сандрина уже видела такое, и это все равно что смотреть на землетрясение, на внезапный разлом земной тверди. Матиас с усилием что-то раскрывает внутри себя и прячет туда свои слезы. Каждый раз у нее такое впечатление, что он заглатывает самого себя.
Под столом Сандрина кладет руку себе на живот и думает: «Нет, не сегодня. Крошка еще немного побудет в тайнике. Некуда спешить».
Ей некуда и, главное, незачем спешить еще несколько дней, так как он раздражен и огрызается. По утрам все идет как обычно, но вечерами атмосфера накаляется, становится угрожающей. С работы он возвращается в бешенстве – следовательница каждый вечер торчит в своей машине у их дома. Она появляется незадолго до его прихода, а уезжает поздно и не всегда в одно и то же время. Сандрина спрашивает себя, зачем она это делает. Разве непонятно, что она все портит? Неужели до нее не доходит, что из-за ее присутствия отец Матиаса лезет на стену? Если бы им троим выпал спокойный вечерок, она бы рассказала про крошку, она смогла бы… они смогли бы, и стало бы… Она не знает, как стало бы. Как-то по-другому, лучше. Неделя тянется целую вечность.
В четверг вечером ее снова тошнит, и она с трудом сдерживается, чтобы не выскочить из-за стола, не уйти подальше от пюре с его невыносимым запахом.
Ее спас телефон, городской телефон, выбрасывающий трели дурных новостей. Он сказал: «Что там еще?» – и пошел к аппарату, и Сандрина, воспользовавшись этим, одним движением смахнула содержимое своей тарелки в раковину и быстро села на место. И улыбнулась Матиасу, вытирая липкую руку бумажной салфеткой.
Над пустой тарелкой ей стало легче дышать, и к тому времени, когда он присоединился к ним, она уже немного пришла в себя.
Это Анн-Мари, объявляет он, они приедут в субботу.
Сандрина понимает, что ему не оставили выбора, и еще раз мысленно обращается к своему животу: «Не сегодня». Он не любит навязавшихся гостей, не любит, когда сообщают о времени прихода в его собственный дом. Про дом он сам сказал Сандрине однажды вечером: «Дом записан на мое имя, здесь я хозяин, здесь все мое»; и ей сразу вспомнился гоблин из волшебной сказки, трясущийся над своими сокровищами. Сандрина думает, что на самом деле ему не обязательно было соглашаться на визит первой жены и ее родителей, но раз надо – значит, надо, у него есть принципы, и потом со стороны это будет выглядеть… хм…
Матиас с громким стуком ставит стакан на тарелку – мальчик понял, что сказал отец, и это жест радости с его стороны, но тот цедит сквозь зубы:
– Осторожно, Матиас.
– Они будут у нас обедать? – спрашивает Сандрина, и ее муж отвечает:
