Голос тогда кричал: Даже
Когда со временем он попросил пароли от ее телефона, от банковской карточки, от электронной почты, голос превратился в шипящую, неразличимую, еле слышную струйку.
– Итак. Что с вами?
Сандрина отрицательно качает головой, она не знает, с чего начать, она только что позволила себе понять, к чему все идет и как все закончится: плохо. Ей не удается выразить это вслух, потому что она не все еще обдумала. Что происходит, что может случиться, кто она, кем является, где и почему находится.
Она заставляет себя дышать, унять наконец слезы. Напротив нее доктор, спокойная и терпеливая, но между бровей пролегла обеспокоенная складка. Она мягко начинает задавать вопросы.
– Тошнота? Слабость?
– Все нормально, – выговаривает Сандрина, и у нее отлегает от сердца.
– Вы сдали дополнительные анализы?
Сандрина говорит:
– Нет, простите, у меня не было… не было…
Она не знает, что хочет сказать: времени, храбрости, случая? Она не знает, как объяснить, что так и не сказала о своей беременности мужчине, с которым живет, потому что он шпионит за ней, засекает время ее поездок; что иногда она вынуждена сидеть за компьютером в обеденный перерыв, потому что и речи быть не может о том, чтобы задержаться вечером хоть на минуту; что она не смеет его ослушаться и нарушить правила, потому что с тех пор, как первая жена уже не мертвая, все с каждым днем становится хуже и хуже.
– Это не страшно, – заверяет ее гинеколог, имея в виду анализы. – Вы сможете сходить в лабораторию прямо отсюда в конце недели?
«Да», – кивком отвечает Сандрина.
– Прекрасно. И не будем больше об этом. Хорошо. Теперь об отце. Вы сказали ему?
«Нет», – молча качает головой Сандрина.
– Но… он же никуда не делся? Вы ведь живете с ним, да?
«Да», – кивком отвечает Сандрина.
Пауза. Очень долгая пауза.
– Я могу вас осмотреть сегодня?
Голос докторши мягко нарушает тишину кабинета. Здесь никто никуда не торопится; на смотровом кресле – тонкая бумага, на стенах нет картин – только постеры в рамках, но все такое располагающее, все, что требуется. И Сандрина наконец говорит:
– Да.
– Вы не могли бы раздеться? Если хотите, блузку можете не снимать… Вы не могли бы прилечь? Давайте все делать поэтапно. Сначала вы ляжете на спину… вот так. Я прощупаю живот… теперь посмотрю ниже. Так, это может показаться очень холодным… нет? Все хорошо? Тем лучше. Итак…
Сандрина разглядывает потолок. Белые квадраты, имитирующие… Что? Что они хотели изобразить? Мрамор? Нет. Штукатурку? Врач что-то говорит, и Сандрина, которая, как всегда, когда ее осматривают, трогают, щупают, уплыла куда-то вдаль, выныривает на поверхность.
– Я сказала, что у вас там ссадины. Будьте добры, скажите, как это случилось?
На мгновение Сандрине подумалось, что речь идет о шрамах, ведь она подвергает свое тело разрушению, и ее ожесточение к собственному телу возрастает все больше и больше по мере того, как вся остальная жизнь идет прахом. Потом она понимает, что докторша говорит о следах, оставленных господином Ланглуа. Да, он делал ей больно, но она думала, что никто этого не заметит.
Сандрине стыдно. Она рефлекторно сдвигает ноги, но доктор уже сняла перчатки и подкатила свое кресло к ее голове.
Что ей ответить, что сказать? Пусть не обращает внимания, так бывает не всегда?
Заткнись, приказывает ему Сандрина, и вообще, с какой стати отвечать врачихе, голосу? С какой стати оправдываться, с какой стати все кому не лень лезут не в свое дело?
Ее бросает в жар, она и представить не могла, что придется обсуждать что-то с задранной вверх задницей; в горле пересыхает, а врач говорит:
– Я понимаю, что место не самое подходящее. Вот возьмите. Прикройтесь. – Она отрывает кусок бумажного полотна и дает Сандрине. – Берите, берите. Знаете, если бы меня попросили задрать ноги и поговорить, я бы почувствовала себя не в своей тарелке! – Она снова улыбается, но улыбка получается слегка кривая, эта улыбка с усилием удерживается на губах.
– С ребенком все хорошо? – спрашивает Сандрина, сложив руки на животе, потому что ее интересует только это – только ради этого она пришла сюда, а все остальное никого не касается.
Докторша кивает, встает и снова садится за свой стол.
Сандрина натягивает трусы и джинсы, надеясь, что докторша не будет настаивать на разговоре.
Она и не настаивает. Но по ней видно, что она ждет.
Сандрина садится на пластиковый стул напротив докторши. Ей кажется, что она плохая ученица. Что ее сейчас накажут. И вдруг эта женщина с тугими косичками на голове говорит:
– У меня есть одна очень богатая пациентка….
Фраза возникает ни с того ни с сего, и Сандрина думает: что это с ней?
