Вторая жена полностью

Сандрина торопливо наполняет тарелки и садится, чтобы он не заметил, что у нее трясутся ноги. Она солгала, и он ей поверил. Она не лгала уже много месяцев, разучилась делать это. Обмануть его невозможно – он наблюдает за ней, неотступно следит за каждым ее шагом, и даже притом что она говорит правду, он способен устроить ей сущий ад, как тогда с Кристианом. Но были и другие поводы: она что-то сказала или, наоборот, не сказала Анн-Мари и Патрису, она приехала поздно из конторы, она возвращалась не тем путем, она не то ест, не то покупает, кто ей звонит, – и она всегда говорила правду. С самого начала. Но уже очень давно ему этого мало. Он все время требует доказательств, потребовал доступ к ее телефону, проверяет ее банковские счета, проверяет ее GPS. А иногда он просто напоминает ей, кто в этом доме хозяин, кто здесь все решает. Он начинает ругать ее, оскорблять, будит по ночам и настаивает на своем, и кончается все тем, что она признается в мнимых оплошностях и соглашается на наказание. После признания, разумеется, надо просить у него прощения, умолять, стоя на коленях; говорить, что она раскаивается, что она никто, кусок дерьма, толстый кусок дерьма, что она больше так не будет. Он порвал некоторые ее книги, разбил уже два мобильника; он с силой толкал ее, щипал, таскал за волосы. А с тех пор как вернулась первая жена, стало еще хуже, он тянет Сандрину на дно вместе с собой, как в ту субботу, когда он пришел в бешенство и схватил ее за горло. Он никогда не сжимал ей горло с такой силой, а в воскресенье – пощечина, первая и последняя, он же дал слово – мужчина, который плачет, – что такого больше не будет. Прошло всего ничего, а он уже ее подозревает, и она боится, что вернулся не мужчина, который плачет, а господин Ланглуа.

Но она солгала, и он ничего не заметил. Он не устает повторять, что ему все известно, он говорит: не стоит и пытаться что-то скрывать от него, потому что он все равно узнает. И вот она солгала, и он ничего не заметил. Он всегда говорил, что она безнадежная дура, чтобы выйти сухой из воды, что он выучил ее наизусть и при первом же намеке на вранье ей не поздоровится. Но она солгала, и он ничего не заметил.

Сандрина цепляет на вилку лазанью и улыбается ему; улыбка у нее искренняя и спокойная. Он хмурит брови:

– Что это с тобой? Ты какая-то странная.

И она отвечает:

– Просто мне полегчало.

А вот это чистая правда: на этот раз ей не нужно притворяться, ей действительно полегчало, что-то возникло, появилось какое-то другое измерение, в котором ему известно не все. И если так, то, может быть, не все, что он говорит, правда?

Он говорит, что убьет ее, если она уйдет; он говорит, что она слишком большая тупица, чтобы найти кого-то другого, да и никто ее, уродину, не захочет, кроме него.

Так ли это?

Он говорит, что раз она живет в его доме, то должна соблюдать установленные им правила; что она должна до Рождества бросить свою сраную работу и продать гнилую тачку; что ее место здесь; что за работу она держится только для того, чтобы заигрывать с козлами-адвокатами, а машина ей нужна, чтобы трахаться с ними… Но ведь это не так.

– Ты меня слышишь?

Голос напряженный, тревожный.

Следи за собой, спустись на землю, слушай его, слушай, и все обойдется.

Сандрина говорит:

– Прости, я такая рассеянная, я так волновалась…

Ей хочется добавить что-то надежное, безопасное, один из разрешенных вопросов вроде «Ты проголодался?», но под ногами у нее зыбучий песок.

Она решается:

– Надеюсь, с тобой хорошо обращались?

Но он заявляет, что не хочет об этом говорить.

Они молча едят. Сандрина заканчивает раньше, ей больше не хочется. Он смотрит на ее тарелку, собирается что-то сказать: разумеется, что ей надо доесть, что это очень вкусно. Или: «Ты чего не ешь, для кого ты хочешь похудеть?» – и по этой фразе Сандрина сразу поймет, что ждет ее вечером. Но когда он поднимает на нее глаза, она задумчиво ощупывает свою щеку, и муж ласково гладит ее по руке. Сандрина вздрагивает. Она снова отвлеклась.

Следи за собой, спустись на землю, слушай его, слушай, и все обойдется.

Она спрашивает:

– Хочешь десерт? Есть йогурты и компот.

Он говорит:

– Послушай, я был не в себе с тех пор… с тех пор, как она… Веди себя со мной хорошо, ладно? Мне тяжело, очень тяжело. И эта ищейка – она такая… такая сука, такая блядь…

Его пальцы стискивают руку Сандрины все сильнее и сильнее.

Он продолжает:

– Тип, которого нашел Кристиан, что надо. Берет дорого, но уж очень хорош. Все будет прекрасно, я заберу мальчишку, и она поймет, что со мной это не пройдет, что никто у меня не украдет сына, и уж точно не она. И мы будем жить здесь втроем, мы станем семьей. Но мне нужно, чтобы ты была рядом, мне необходимо, чтобы ты была здесь ради меня.