Покорившаяся беспрекословному победителю, я обошла стол. Меня усадили на колени, бережно, но требовательно; с ног, сжимающих его бедра и путающихся о ножки стула, слетели туфли. Янус подарил мне прямолинейный и глубокий поцелуй. Я не могла сопротивляться, пока его рука фиксировала мой подбородок, а вторая поглаживала в успокоении поясницу. Я прикрыла глаза, растворяясь в айсберге, о который раскололся «Титаник». Январский мороз, напоминавший о дне нашего знакомства, кусал щеки, губы и лицо. Заставлял краснеть. Уничтожал меня – целовал меня – уничтожал – целовал… Без передышки.
Я поерзала. Слишком холодно, но жарко. Не могу. Боюсь, что будет дальше. Я…
– Я девственница, – напомнила я, хотя мы играли в «бутылочку», и Ян знал. – Это мой первый раз.
– Я буду нежен, – безапелляционно ответили мне. Слова отточены из стали. – Сделаю все как положено и сниму боль знаками. Доверься.
Бог отстранился, заглянул в глаза – очами, как бы неправильно это не звучало в контексте нашей сцены, Дайеса Лебье. Я представила себя молодой поехавшей настоятельницей Храма Хаоса, подающей пальцы для знакомства юному наследнику Школы Порядка. Пьяная фантазия на фоне искр происходящего. Я попыталась отогнать от себя непотребные мысли.
И я доверилась. Руки небожителя доводили до исступления, блуждали по телу; любила их, ловила губами и целовала, розовея от стеснения. Одежда съезжала, черная рубашка напарника лишилась пуговиц; галстук болтался, чтобы я хваталась за него, как за канат спасательного круга. Мой лайнер потерпел крушение в ледяной акватории – тону, карабкаясь на обломок. Джека не существует, ибо весь океан – мой Джек. Стылый, жесткий, требовательный, толкающий щепку, за которую держалась Роза, волнами. Больно, мне было больно, больно от потери места в уютной каюте. Пора бежать с корабля – погружаться в толщу отмерзшего льда, захлебываться от того, что вода попадает в рот, а легкие получают вместо кислорода аш-два-о. Тело принимало океан, потому что это было естественно и правильно.
Внутри разлились волны энергии, что сняли болевой синдром – и он сменился похотью, о которой возвещали взгляды, подернутые пеленой. Я оказалась на столе, но папки врезались в спину: осознала, что в игру вступали иные силы. Я хотела этого – наблюдала, как в его глазах распускаются небесные цветы, улыбалась – даже засмеялась разок от радости, – и мне ответили взаимностью. Ян, мой срединный Янус, посмеивался во время близости – я влюбилась в эту особенность еще с «подглядывания» за постельной сценой с Тийей Серенай. Мне было не с чем сравнить, да и несравнимо, как будто пробовала нектар Белого Вейнита – цветка, что не водился в наших краях. Как будто напивалась истоем, познавая его вкус, и у меня кружилась голова, словно я уходила в отрыв на цепочной карусели.
– Ты моя, – шептали сбивчиво на ухо, пока я изгибалась и требовала еще. – Ты моя.
Ян оказался ужасным болтуном во время интима – я тащилась от всего: и от этого, и от того – обломок судна обратился в твердый стол посреди Архива. Нависал надо мной, придерживал рукой ниспадающие на лоб светлые кудри, посмеивался, шептал вещи, от которых я сильнее скручивала в кулаке его галстук – как амуницию, будто жокей, которым мечтала стать.
Мы безотрывно смотрели глаза в глаза, и я сдавалась. Проигрывала в его руках, потому что всякая проиграла бы. Возгордилась, что я – Голиаф среди «остальных девушек», но Давид сразил меня, пустозвонку, метким выстрелом. Это было не похоже ни на что, что я испытывала прежде: и странно, и болезненно-сладко, и близко. Очень
– Заходим… на посадку? – спросил сбивчиво Ян, мой старательный, неугомонный, с головой оправдывающий статус иномирного донжуана.
Растворяясь в его руках, приближала и отдаляла конец в нерешительности. Пьяно подумала, что хорошо было бы, натяни он штурвал до упора, иначе я упаду, потеряю линию горизонта, перевернувшись, и разобьюсь. Заметила, как нереально синеют глаза, словно гирлянды ультрамаринового диапазона. Реальность лагала в квадрате пространства, сквозь центр которого двигался он. Пока мы занимались любовью, я проследила шкалу от Порядка, забравшего мою невинность по инструкции, ласково, деликатно, напористо; до притворявшегося дураком спутника, который держал вожжи своей колесницы раздвоенного сознания, контролируя черного и белого коня, любя меня… Не подозревавшего, что я предам, отрезав трос нашего спасительного лифта.
И вот, в экстремальной обстановке нас обуял Хаос, унаследованный от синеглазой хранительницы первобытных духовных практик, – и я взорвалась термоядерной вспышкой на солнце. На ухо шептали утешения, переходящие в стоны, и шептали грубости, срываясь в дыхании. Я не контролировала себя, я закричала:
–
Занавес, Вера Беляева, ты все-таки проболталась.
Догорая, я тлела. Лежала в предательских объятиях – бумаги мой Хаос все-таки свернул со стола.