– Страдай, Янус Двуликий, страдай за Чернобога и Отца, – послышалось из пространственных глубин.
Влетело. Как в масло. Ян испуганно обхватил мое лицо, и я отшатнулась, моментально обмякая в его руках. Под левой лопаткой торчало то ли переломанное крыло, то ли резная рукоять. И об этом не рассказывали в чертовой медицинской передаче. Все циклично, что смешно. Напарник страдальчески простонал, ощупывая раны и тщетно пытаясь залечить их, заморозить, перебирая инструменты из запретного арсенала, но эти руки умели только губить, а лечить – увы. У меня стучали зубы, по блузке растекалось горячее пятно. Руки с холостыми знаками, любимые, скрывающие дрожь пальцы обхватили меня и уложили на снятое наскоро пальто.
– Не уходи, Иголочка, постой. Я найду помощь, – проговорил, скрывая панику, Ян и, приложив вытянутую ладонь к виску, заговорил: – АИН, вызывает Двуликий, объект хор-лэтэ ста-гэ103. Бригаду медиков сюда. Быстро.
Мутнело. Я испугалась, что Ян уйдет, и мы не успеем попрощаться. Только боль была настолько адской, что я заорала, как только агония нагнала мой мозг и перепрыгнула шоковое состояние. Явственно ощущалось, как внутри сердца что-то ледяное и острое; бог гладил меня, придерживал за спину, пытался усадить так, чтобы мне не было фигово, но мне было ужасно! Я умирала. Боже. Боже. Я умирала…
– Подавись, Янус! – ликовал Бо. – Ты одинок! Лишен всего! Мой хозяин больше не будет грустить! И твоя Хор-ла подыхает! Они любили тебя – а теперь ты совсем от меня не отличаешься!
Коснувшись ослабевшей рукой щеки Яна, я увидела то, что показалось мне галлюцинацией: правый глаз был светло-серо-голубой, наследие главы Школы Порядка, а левый – концентрированно синий, дар настоятельницы Храма Хаоса. Гетерохромия. То есть, это было…
Мир затрясся. Бог опустил меня бережно и закрыл собой. Вибрация, которую я ощущала всем лихорадочным телом, распространялась такая, что землетрясение Судного дня по сравнению с этим походило на колыбельку.
– Немыслимо… Ты пересекаешь
– Ян… – крикнула я, но была лишена голоса. – Любимый… Не…
Сложившись, исказивши позу, точно сын гаргулий, мой бог засмеялся и заплакал одновременно – это звучало как две звуковые дорожки, наложенные друг на друга. Смех и плач резонировали в пространстве. Я закрыла кровавыми руками уши, свернувшись калачиком от страха за Яна.
– Антидемиург пробудился! Антидемиург пробудился,
Доходило до пика. Стал неразличим и неотделим глас Януса Двуликого – стянулся в единый гул, страшный до одури, потому что антидемиург плакал по возлюбленной. Ян щелкнул пальцами, и Нулевого консьержа располовинило. Окружение погрузилось в ультрафиолетовое поле. Густо, жутко, больно.
И тут разъехалось пространство. Из светового кармана вылез какой-то мужик в плаще и, схватив Яна за лицо, повалил на землю:
– Отдохни-ка, – услышала я голос… Джа-и. – А ты…
У меня все плыло перед глазами. Под наклоном я видела, как иномирец одной рукой вырубил антидемиурга, перешедшего в разрушительную фазу, и со скоростью молнии переместился к тому, что осталось от Нулевого консьержа.
– Отец… – Нижняя челюсть Консьержа задрожала и съехала набок. – Я согр-р… решил пр-ротив н-н-е… бес… недостоин… сыном…
– Ножики – детям не игрушка. – Джа-и подобрал джинсы на коленях и опустился перед изломанной куклой. – Я же предупреждал не лезть к Янусу, Бо. Предупреждал, да? Да… Но ты сбежал с летучки, – ментор говорил елейным тоном, как с непослушным подростком. – Кажись, твоя песенка спета, светоносный дружочек.
Джа-и поскреб щетину, достал из внутреннего кармана металлическую флягу, отвинтил крышку нетвердой рукой и жадно отхлебнул из горлышка. Он больше не напоминал мне того бедолагу, слезно просившего Януса принять метки мастера. Джа-и очерствел и походил на собственную тень: жизнь ломает и не таких.
Я усилием воли заставила себя посмотреть на Бо: Консьержу было не менее паршиво, чем мне. Сквозь волосы, превратившие лицо в морду лесного чудища, белел обезумевший глаз. Джа-и переступил Хранителя как груду хлама и взял курс на меня. Я предприняла вялую попытку пошевелиться, но из-за потери крови не сдвинулась ни на сантиметр, а боль испытала такую, будто сам Зевс всадил мне молнию в сердце.
– О-атец! – Нулевой консьерж пополз за Джа-и на локтях, путаясь в лохмотьях одежды и волосах, спотыкаясь, стуча зубами, моля простить его и вернуть в строй. Громыхал кукольными запчастями.
Мне было жутко смотреть на это, но я не могла оторвать взгляд. Как жестоко.
– А-ытец… О-освоб… о-о-о…
– Спи спокойно, – Джа-и, не шевельнув пальцем и не обернувшись, оборвал резинки кукольных суставов.